Глава 24

На набережной сегодня тихо. Борька сидит на облюбованном с детства месте — у Бии под огромным, раскидистым дубом. Этот дуб всяким его видел: и счастливым, и не очень, но таким убитым и опустошенным, как сейчас, пожалуй, никогда.

Шувалов и сам себя не узнает. Чтобы он по соплежуйски сидел средь бела дня у реки с пачкой писем и таращился куда-то вдаль задумчивым взглядом?

Чудеса, да и только. Не в его натуре предаваться меланхолии и заниматься глубинным анализом поступков людей. Это больше по Гладышевской части. Вот тот любил разобрать все по полочкам, разложить человека на молекулы.

Словно известную поговорку писали про него, вскоре заявляется Гладышев.

Борька с шумом втягивает воздух и поджимает губы. Нет, он спокоен, точнее — настолько вымотан, сожран мыслями и переживаниями, что сил никаких нет. Внутри, конечно, еще не откипело, все тот же пышущий удушливой лавой вулкан, но требовать что-то и предъявлять уже не хочется, равно, как и видеть кого бы ни было сейчас.

Но разве его спрашивают? Все с какого-то перепуга решили, что они знают, как ему лучше. Пыжатся чего-то, бьют себя в грудь, за дружбу и родство топят, а на самом деле идут на поводу у своего самолюбия и раздутого эго, дескать Боренька-то дурачок, а они — умненькие.

И да, он, может и дурачок, да только не про дружбу это уже, а про что-то такое, что Борька выяснять и обдумывать не видит смысла.

Откинувшись всем телом на ствол дерева, он продолжает смотреть сквозь коммунальный мост, не обращая на неловко топчущегося на месте Гладышева никакого внимания.

— Что, так и будем молчать? — не выдержав, бросает Олег раздраженно. Шувалов хмыкает.

— Говори, кто тебе не дает? — равнодушно пожимает он плечами. Ему действительно нет никакого дела, скажет ли Гладышев что-нибудь или нет. Он для себя уже выводы сделал, друг, понимая это, нервничает еще больше.

— Слушай, давай уже перетрем по нормальному и успокоимся. Я тебе все объясню.

— Валяй. Я тебя слушаю очень внимательно.

Гладышеву его ирония явно не по душе, но тем не менее, он принимает ее, как должное и начинает «все объяснять». А Борьке, ей богу, смешно. Олег горячится, что-то доказывает, втолковывает, не догоняя главного.

Шувалов ведь все прекрасно понимает, ему ничего объяснять не надо, а вот Гладышев никак суть не уловит и, когда он заканчивает свою пламенную речь нетерпеливым «понимаешь?», будто бился с трудным ребенком над таблицей умножения, Борька не выдерживает, взрывается.

— Понимаю ли? — переспрашивает с едким смешком. — Ну, что ты, куда уж мне вас понять таких заботливых и знающих, как лучше?! Но я вам, охренеть, как благодарен, что вы — мои родные и близкие люди считаете меня настолько дебилом, что вынуждены взять на себя ответственность за мою жизнь.

— Никто не считает…

— Считаете! — рявкнув, обрывает его Борька. — Иначе не совали бы свой нос в мои дела.

Он одним рывком подрывается с насиженного места, не в силах унять рвущиеся наружу негодование и злость. Ему хочется высказать все, что за эти дни накипело у него внутри, но как только он открывает рот, накатывает какое-то бессилие и опустошение. Смысл уже топать ножками и размахивать руками? Как говорится, после боя кулаками не машут.

Подойдя к краю берега, Шувалов, засунув руки в карманы брюк, запрокидывает гудящую голову и горько усмехается, глядя на затянутое серой хмарью небо.

— Слушай, Борька…

— Не, Олежа, хорош, — спокойно прерывает Шувалов и, помедлив, признается. — Знаешь, в чем вся проблема? Не в том даже, что вы из меня дурака сделали. Черт с ним. Задевает за живое, что вы меня всегда им считали. Я для вас дурак, не способный принимать разумные решения относительно своей собственной жизни.

— Это не так, — качает Олег головой, холодея от понимания, какое направления принял разговор и к чему это в итоге приведет.

— Так, именно так, — невесело улыбнувшись, возражает Шувалов, и такой от него веет усталостью и разочарованием, что Гладышев только сейчас в полной мере осознает всю подоплеку происходящего, чувствуя себя ребенком, который натворил дел, но даже не понял, каких.

— Мы просто хотели, как лучше. Ты весь был в Скопичевской и не видел очевидного.

— Думаешь, не видел?

— Так казалось со стороны.

— Ну, да, со стороны-то оно виднее, — иронизирует Борька и тихо смеется, качая головой.

— Я просто не понимаю тогда… — недоуменно произносит Гладышев, но Шувалов уже знает, что он хочет сказать, поэтому в очередной раз прерывает.

— А что тут непонятного? Идеальных людей не бывает. То, что я не имею привычки трепаться о недостатках своей девушки, не значит, что я ничего не вижу и не замечаю. Я все прекрасно видел, Олег, и понимал, просто всегда находил ей оправдание. Эти два года должны были стать для нас с ней определяющими. Я не возлагал сказочных надежд, знал, какая она и был, насколько это вообще возможно, готов к тому, что Машка не дождется. Я бы переболел, вычеркнул ее из своей жизни и двинулся бы дальше, но вы не дали мне шанса. Сыграли на моем доверии и на том, что мне, как и всякому человеку, хочется верить в лучшее. И теперь вместо того, чтобы строить и планировать свою жизнь с учетом правды, я вынужден топтаться на месте, переваривая все то дерьмо, которым вы меня напичкали до отвала. Ты вообще понимаешь, что я мог пойти служить по контракту на флот или поступить в военно-морское училище?! Меня там ждали с распростертыми объятиями. Но нет, я плюнул на огромные перспективы ради иллюзорных планов с непонятной девкой! И после этого ты будешь мне талдычить про свое «как лучше»?! Да иди ты в жопу! Не надо, как лучше, надо, как положено! А друзьям положено уважать друг друга и не подрывать доверие, на котором, собственно, и строиться вся эта гребанная дружба. Но ты ведь у нас слишком умен, чтобы понимать элементарные вещи, верно? Ты у нас просветленный Далай Лама, знающий кому и как жить.

— Блин, да я просто хотел, чтобы у тебя все было хорошо, — растерянно бормочет Гладышев, шокированный такой отповедью, но Борька уже вошёл в раж и каждое слово воспринимал в штыки.

— Да-да, ты хотел. Это мы уже поняли. Но иногда, знаешь, надо обращать внимание не на то, что хочешь ты, а на то, что хотят люди. Тем более, близкие тебе люди! Сними уже свою корону, хватит смотреть на всех свысока. Ты в этом мире пока никто и ничто. А когда будешь кем-то, мой тебе совет, найди себе друзей, которых будешь воспринимать на равных, а не за идиотов. Что касается меня, прости, но я пас. Я тебя люблю, как родного брата, но общаться с человеком, который вообще не видит берегов и не уважает меня, не хочу. Уж прости.

Наверное, этого стоило ожидать, и Олег понимает, что сам бы наверняка поступил точно так же, но причины, которые озвучил Борька… Честно, Гладышев даже не задумывался об этом, а по всему выходило, что его действия и в самом деле можно расценивать именно, как неуважение, бесцеремонность и самоуверенность.

И да, стоит, пожалуй, признать, он частенько смотрел на людей свысока, но не на Борьку, хоть и правда всегда считал его простоватым. Однако, он верил, что ему вся эта затея сойдет с рук, что Шувалов поймет.

Как оказалось, Шувалов и правда, понял, да так, что заглянул туда, куда сам Гладышев не заглядывал и теперь не знал, что думать и что сказать. Впрочем, Борька не ждет от него каких-то слов. Для него поставлена окончательная точка в этой дружбе и обсуждать что-то еще с Гладышевым он больше не намерен. Хотя нет, есть кое-что…

— Передай своей протеже, чтобы вернула мои письма, если не хочет снова увидеть меня у дверей своей квартиры, — бросает он Гладышеву вслед, когда тот, не видя больше смысла стоять тут и оправдываться, разворачивается, чтобы уйти.

— В смысле «снова увидеть»? — вкрадчиво уточняет он, сверля Борьку напряженным взглядом.

— В прямом! — отрезает Шувалов, всем своим видом давая понять, что ничего пояснять не собирается. И Гладышев это понимает. Побледнев от гнева, поджимает губы и, сдерживаясь изо всех сил, цедит:

— Слушай, не лезь к ней! Она ни в чем не виновата.

— Ну, да, кроме того, что без зазрения совести по ушам ездила полтора года. Браво ей! — смеется Борька. — Честно, у нее отменный талант дуру гнать, передай ей мое искреннее восхищение.

— Ты ни хрена не понимаешь! — разозлившись, выплевывает Гладышев.

— Да уж куда мне, — продолжает насмехаться Шувалов.

— Борь, я серьезно! Кончай этот гнилой базар. Она нормальная девчонка, и у нее к тебе чувства.

— Неужели? Ну, поздравляю ее. У меня, знаешь ли, тоже были чувства, но вы на них срали с высокой колокольни, так что не обессудь, но чувства твоей Алёны мне ни на одно место не намотались.

— Просто не будь мудаком!

— Просто верните мне мои письма и отвяжитесь уже от меня! — отрезает Шувалов, вести этот душный разговор ему порядком осточертело.

— Хорошо, я поговорю с ней, — цедит Гладышев сквозь зубы и, не говоря больше ни слова, уходит.

Оставшись наедине со своими мыслями, Борька тяжело сглатывает подступивший ком.

Оказывается, это очень тяжело отрывать от себя людей, даже тех, которые причинили сильную боль. Чувство, будто часть себя оторвал с мясом.

Шувалов обессиленно опускается на прежнее место под дубом и, прикрыв глаза, откидывается на него всем телом, стараясь сохранить самообладание и не разреветься, как мальчишка. Хочется кричать на всю округу от этой заполняющей каждую клетку пустоты и беспомощности. Он чувствует себя пассажиром грузовика, потерявшего управление и стремительно несущегося в кювет.

Что делать, за что зацепиться и как дальше быть?

Нет у него ответов на эти вопросы. Зато есть девяносто пять маленьких дверей в иллюзорный мирок, в который он зачем-то вновь и вновь возвращается, перечитывая эти проклятые письма, пока в голове крутится на репите: «у нее к тебе чувства».

Верит ли он? Пожалуй, да. Вряд ли эта девчонка так реагировала бы, не будь у нее чувств. Хотя это, конечно, странно — втюриться в кого-то по переписке… Дурость.

Что он чувствует по этому поводу?

Хотел бы Шувалов сказать, что ничего, но это было бы враньем. Ворошкается что-то и не только в штанах. Хотя реакция собственного тела в последнюю встречу с Аленушкой его нокаутировала. Понятно, что два года без секса сказывались, но чтобы вот так возбудиться по щелчку от вида небольшой груди и раздвинутых перед ним длинных ног, да еще так нестерпимо сильно захотеть…

Ей богу, помешательство какое-то. Он даже про письма забыл. Казалось, если еще хоть на минуту задержится, просто сдвинет ее кружевные трусики, стянет с себя шорты и трахнет без особых прелюдий.

Так его накрыло, что цензурных слов не осталось.

Густой, пряно-медовый, какой-то восточный аромат этой девчонки напрочь отшиб ему мозги. А уж ее грудь с темно-коричневыми, напряженными сосками, которые так и хотелось облизать, и вовсе превратила в озабоченного придурка. И ведь до сих пор, зараза, не дает покоя, хотя на днях у него был самый настоящий секс-марафон.

Что за ерунда такая? Шувалов понятия не имеет. Эта Алена ему даже не нравится, не в его она вкусе, да и вообще бесит, но мысли уже какой день только вокруг нее и крутятся.

Вот и сейчас он снова и снова мысленно возвращается к ней, и тут же себя одергивает. В конце концов, какая ему разница, кто она и зачем писала ему. Надо, прежде всего, разобраться, как дальше жить: что делать, куда себя направить, к чему теперь стремиться.

Пацаны с борьбы подбивают его присоединяться к ним. «Оказывать помощь предпринимателям» — как они это зовут, но Борьке такие заработки не особо по душе. Однако, на фоне безработицы и нищеты сильно не разгуляешься, поэтому он был в раздумьях. На родительской шее сидеть не хотелось, да и нужно было занять себя чем-то.

Боль от Машкиного предательства сжирала его заживо, как и невыносимое желание увидеть ее, посмотреть ей в глаза и спросить: «Неужели это так, сука, сложно — честно написать, что ты нашла себе другого мужика?».

В первый день по возвращению он так и намеревался сделать, но дойдя до знакомого двора, понял, что не сможет сдержаться и наворотит дел, а теперь… Шувалов и сам не знает. Гордость не позволяла пойти к этой шлюшке. Да и слишком свежи еще планы и мечты, которые он построил, видя перед собой ее образ. Могло накрыть.

Но у судьбы, как всегда, свои планы.

По дороге домой он заходит в продуктовый магазин, и его словно двести двадцать шарахает при виде знакомой, хрупкой фигурки рядом с каким-то седовласым мужиком. Они стоят в огромной очереди, Машка заливисто щебечет, повиснув на руке своего спутника, и кокетливо улыбается, явно выпрашивая что-то, а у Борьки внутри все начинает дрожать. Не в силах шелохнуться, он смотрит и с каждой секундой наполняется отвращением, ибо каждое Машкино движение пропитано фальшью.

Как она расточает мед на своего деда, как наигранно жмурится и ластиться, словно гулящая кошка, как улыбается, точнее скалиться, ни грамма чувства, не вкладывая в этот пластмассовый оскал. Борьке тошно, особенно, когда Скопичевская на мгновение прекращает облизывать старикана и встречается с ним взглядом.

Елейная маска сладкой девочки моментально сползает с ее лица, будто облитая кислотой. Машка, побледнев, замирает истуканом, в этот миг кажется весь мир замирает.

Борька, сам не осознавая, делает шаг вперед, но тут Скопичевская испуганно коситься на дедка и всем своим видом умоляет Шувалова не подходить, и это вызывает такое омерзение, что Борька просто диву дается.

И эту трусливую суку он любил? Вот на это вот жалкое существо возлагал какие-то надежды и верил, что она способна на что-то?

Боже, он действительно идиот, каких свет не видывал!

Не в силах больше спокойно смотреть на это жалкое зрелище, Шувалов разворачивается и уходит. В груди горит огнём, голова гудит, будто по ней хорошенько приложили чем-то тяжелым. Борька и сам не понимает, как доходит до дома.

А там картина маслом, стоит только открыть ворота и навстречу ему вылетает раскрасневшаяся Алёнушка и счастливый Джим.

Взвинченный встречей с Машкой, Шувалов окончательно выходит из себя и не своим голосом рычит:

— Ты какого хрена здесь забыла?