Глава 25

— В смысле? — обалдев, теряется Алёнка, глядя на Шувалова во все глаза.

Нет, она, конечно, не ждала теплого приема, но это уже слишком.

— Письма принесла? — не удосужившись ответить, подходит Борька ближе. Глазкова машинально тянется к ошейнику, чтобы удержать пса, но с удивлением обнаруживает, что за эти дни Джим признал в Шувалове хозяина. Он радостно прыгает вокруг Борьки и дружелюбно виляет хвостом.

Глядя, как Шувалов ласково треплет его между ушами, у Алёнки в горле образуется колючий ком. Она и не подозревала, как для нее будет важно, чтобы они подружились, и хотя бы что-то из писем воплотилось в жизнь. Сейчас же становиться до слез приятно, словно Шувалов не питомца признал, а их общего ребенка.

— Так что с письмами? — вперив в Алёнку полный неприязни взгляд, требует он ответ, безжалостно давя леденящим тоном всякую сентиментальность и радость в ее душе.

— А что с ними? — несмотря на мандраж, с вызовом приподнимает Глазкова бровь и невозмутимо пожимает плечами. — С ними все так же.

— То есть?

— То есть ответ тот же — я их не верну, — твёрдо заявляет она. Чего ей это стоит, одному богу ведомо.

На мгновение повисает напряженное молчание. Они с Шуваловым пристально смотрят друг другу в глаза: Алёнка упрямо, с показной смелостью, Борька — с нескрываемой злостью. У Глазковой судорожно колотиться сердце в ожидании его ответа. Особенно, когда он, поджав губы, подходит почти вплотную, и хищно прищурившись, чуть ли не по слогам тянет:

— Тогда я еще раз спрашиваю: какого хрена ты здесь забыла?

Алёнка вспыхивает от его, пахнущей бергамотом, близости, и придавливающей к земле злости. Внутри все переворачивается, но тем не менее, преодолевая страх и волнение, Глазкова выдавливает:

— Я пришла честно поговорить и все объяснить.

У Шувалова вырывается смешок.

— Да ну?

— Слушай, давай обойдемся без словесного пинг-понга. Мне и так тяжело говорить.

— И меня это должно волновать?

— Должно! — не выдержав, повышает Аленка голос.

Нервы не выдерживают, да и внутри все съеживается от этой необходимости прогибаться и, сцепив зубы, терпеть Борькину неприязнь. Но чувство вины, чтоб его! Да и просто чувства…

— Я знаю, ты в шоке, в бешенстве и тебе больно, но…

— Лучше заткнись прямо сейчас, пока я не вышвырнул тебя отсюда, — переменившись в лице, обрывает ее Шувалов, подавляя своим ростом и мощью. — Разыгрывать психологшу будешь в другом месте, а передо мной не надо, ты ни хрена обо мне не знаешь!

Алёнка тяжело сглатывает. Ей страшно и хочется развернуться, и уйти, но она не была бы собой, если бы позволила страху взять верх над желанием расставить все точки над «i», поэтому, стараясь, чтобы голос не дрожал, возражает почти шепотом:

— Знаю. И ты это тоже прекрасно знаешь, так что не надо тут передо мной мускулами играть.

— Я бы вообще с тобой не пересекался, но тебе какого-то хрена неймётся.

Что сказать? Это унизительно. Настолько, что слезы обжигают глаза и желание уйти становиться просто нестерпимым.

Зачем она сюда пришла? Почему ей обязательно нужно бороться до конца, до последней крови? Разве у нее гордость казенная?

Все эти вопросы крутились у Аленки в голове еще по пути к дому Шуваловых, но настойчивый, внутренний голос убеждал, что она обязана быть честной, обязана донести до Шувалова, что все было правдой и что она никогда не играла с ним, что тоже верила и надеялась.

Да, это признание сделает ее уязвимой и будет стоить гордости, но она задолжала это Борьке, сделав своей ложью уязвимым его. Поэтому, снова тяжело сглотнув и призвав на помощь всю свою волю, окончательно давит в себе всякое сомнение.

— Ты можешь сейчас сколько угодно пытаться меня задеть, но я все равно скажу, — решительно произносит она. Борька презрительно хмыкает:

— Кто бы сомневался. Ты в жопу без мыла влезешь, судя по твоим письмам. Но давай, жги. Только сразу предупреждаю, это пустая трата времени, хотя тебе ведь не привыкать тратить чье-то время.

Его желчная издевка задевает за живое. Алёнке стоит огромных усилий сдержать эмоции и не взорваться.

Что это, черт возьми, значит «судя по твоим письмам»? Ей очень хочется спросить, но она понимает, что в ответ, скорее всего, получит еще большую порцию завуалированных оскорблений. Сцепив в очередной раз зубы, Глазкова глотает готовый вырваться вопрос и возвращается непосредственно к цели своего визита.

Плевать уже на все. Ее задача сказать правду, а уж ему решать, что с этой правдой делать. Хотя это, безусловно, унизительно быть в зависимом положении, но она сама себя в него загнала. Ее никто не просил лезть в жизнь незнакомого человека и уж, тем более, влюбляться в него.

— Как бы там ни было, и чтобы ты себе не думал, но все мои письма были правдой. Я обманула тебя только в одном…

— В главном! — со смешком уточняет Шувалов и, обойдя ее по дуге, садиться на выступ цокольного этажа.

Алёнка, зажмурившись, дает себе пару секунд передышки, а после оборачивается следом и продолжает, чувствуя себя преступницей перед строгим полицейским, стоя вот так — по струнке перед ним, вальяжно развалившимся: широко расставившим ноги и откинувшимся на стену дома.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, никто из нас не хотел причинить тебе боли и зла. Мы хотели, чтобы ты спокойно дослужил и не совершил ошибку.

— А-а, вон оно что, — смеется Шувалов. — Ты у нас, оказывается, добренькая душа, которой больше нечем заняться, кроме как выдумывать сказочки для какого-то долбоната.

— Я…

— Хотя подожди, — не давая ей и рта раскрыть, продолжает он глумиться, — если все письма-правда, то тебе и в самом деле нечем заняться. Ты ведь нахрен никому не нужна. Ни друзей, ни подруг, ничего кроме вышивания и собачки. И я теперь не удивлен, почему.

Аленка застывает, парализованная унижением и стыдом, внутри все цепенеет. Чувство, будто ей плюнули в самую душу.

Чего-чего, но такого она почему-то от Шувалова не ожидала. Ей казалось, не тот он человек, чтобы бить по слабым, уязвимым местам с такой жестокостью и расчетом, но, видимо, ошиблась. А может, она просто наивная мечтательница, раз думала, что несмотря ни на что, он будет чувствовать с ней какую-то связь, родство. Ведь полтора года общения — это не шутки! Увы. Кажется, не для Шувалова.

Глаза пекут невыплаканные слезы, но Глазкова не позволяет им пролиться. Не здесь. Не сейчас.

Потом. Она оплачет свое разочарование и разбитые мечты потом, а пока…

— Да, так и есть, у меня все эти полтора года не было никого ближе тебя, — соглашается она с горькой усмешкой. — И ты прав, я — не добренькая душа и действительно, если бы не необходимость, вряд ли бы согласилась на подобного рода авантюру. Мне она была не по душе, но так сложились обстоятельства: Олег оказал услугу мне, я — ему. Однако, в процессе это стало больше, чем просто услуга. Гораздо больше! Ты стал мне очень дорог и…

Аленка судорожно втягивает воздух и отводит взгляд не в силах сдерживать слезы, и смотреть в равнодушные Шуваловские глаза.

Господи, она тут душу перед ним выворачивает, а у него ни единой эмоции на лице!

— Я знаю, что ты тоже обрел со мной что-то большее, чем когда-то у тебя было с ней, — не обращая внимание на очередной смешок, решительно продолжает она. — Нам с тобой было интересно, весело и в этом не было ни капли неправды, хочешь отрицай, хочешь нет. Я была собой, такой — какая я есть, и я тебе такой нравилась, также, как и ты нравился мне. Если ты сможешь найти в себе силы простить меня за то, что я обманом стала тебе другом, то мы могли бы продолжить с того, на чем остановились.

Сказав все это, Алёнка осторожно поднимает взгляд на Шувалова в надежде увидеть там хоть проблеск какого-то чувства, но увы… Пусто.

— Это все? — спрашивает он с леденящим кровь спокойствием и безразличием.

— Ты что, ничего не скажешь? — шепчет Аленка, с ужасом глядя, как он поднимается и идет к дому.

— А что я должен тебе сказать? — снимая у крыльца кроссовки, спрашивает Борька между делом, даже не глядя на нее. — Ты втерлась мне в доверие, водила меня за нос полтора года и думаешь, я это проглочу? Нет. Ты не на того напала. Мне такие «дружбы» на фиг не нужны, хитровыдрюченными бабами я сыт по горло. Максимум, могу «по дружбе» тебя трахнуть. Что скажешь?

Если бы он влепил ей сейчас пощечину, она, наверное, была бы в меньшем шоке.

— Знаешь, что! — выплевывает Глазкова, задрожав от бешенства и унижения.

— Ну, давай просвети меня, — снисходительно улыбается он.

— Ты — просто козел! И заслуживаешь того, чтобы даже такая идиотка, как твоя Машка тебя кинула!

— Прекрасно. Значит ли это, что теперь ты будешь держаться подальше и не мозолить мне глаза?

Алёнка не отвечает, не хватает сил. Просто показывает средний палец и, хлопнув со всей дури воротами, спешит, куда глаза глядят.

Ее трясет от злости, унижения и боли. Наверное, она бы заблудилась в частном секторе, если бы вдруг не услышала шум тормозящей рядом машины и смутно знакомый голос:

— Алёна?

Обернувшись, она узнает в водителе Павла и поспешно стирает с щек слезы, но они не остаются незамеченными.

— Ты в порядке? — осторожно спрашивает сын Нины Степановны.

— Да, — кивает она поспешно и, закусив задрожавшую губу, отводит взгляд. — Просто небольшие неприятности.

— Я могу чем-то помочь? Подвезти, например?

Аленка хочет отказаться, но тут видит, как из-за поворота выворачивает Шувалов, явно ищущий ее, и в кровь убойной дозой бьет адреналин, и какая-то сумасшедшая злость.

— Да, спасибо, — торопливо соглашается она и, обогнув машину, только открывает дверь, чтобы сесть, как слышит Борькин окрик:

— Алёна, не вздумай!

— Поехали, — показав Шувалову очередной фак, юркает она в машину.

— Это твой парень? — настороженно спрашивает Павел, глядя на бегущего к ним Борьку через зеркало заднего вида.

— Нет, просто придурок один… Поехали, пожалуйста.