Глава 26

Полдвенадцатого! Пол — мать ее, — двенадцатого!

Прошло почти три часа, как Алёнушка, чтоб ей провалиться, села в тачку к незнакомому мужику и укатила в закат.

Шувалов до сих пор офигивает, не в состоянии переварить сей идиотизм. Это надо быть вообще безмозглой, чтобы такое учудить, зная, сколько беспредельщиков сейчас развелось.

И плюнуть бы на дуру, пусть сама расхлебывает, чтоб в следующий раз неповадно было, но нет. Шувалов чувствует ответственность.

Вдруг следующего раза уже не будет? Сколько вон случаев только у них на районе.

Все-таки эта Алёна — дурная девка. То влюбиться по переписке, то, рискуя жизнью, пытается что-то доказать…

Кроя ее матом, Шувалов ходит взад-вперед возле телефонного автомата и не сводит взгляд с Гладышевского дома. С каждой минутой напряжение нарастает все больше и больше. Да и как иначе? За три часа можно весь Бийск объехать вдоль и поперек, не говоря уж о четырех километрах от Шуваловского дома до дома Глазковой. Но ладно объехать, так ведь еще можно изнасиловать, убить, расчленить и прикопать в ближайшей лесополосе.

С этой мыслью Шувалов снова набирает двоюродному брату, работающему в ГАИ. Борька сразу же дал ему номера машины, как только добежал до Алёнки и понял, что ее до сих пор нет дома.

— Ну, что? Вычислил, чья тачка? — нетерпеливо спрашивает он, услышав голос родственника.

— Вычислил. Звягину Павлу Вячеславовичу тридцати лет, зарегистрированному по адресу…

Он продолжает говорить, но Шувалов уже не слушает, увидев заворачивающую во двор, «Тойоту» Звягина Павла Вячеславовича тридцати лет.

— Братан, всё, отбой, нашелся этот хрен с горы. Потом созвонимся. Спасибо тебе! — торопливо заканчивает Борька разговор и, не дожидаясь ответа, спешит к Гладышевскому подъезду, надеясь, что с девчонкой все в порядке.

В конце концов, как бы он на нее ни злился и ни хотел укусить побольнее, а зла не желал, более того, за эти, кажущиеся вечностью, часы ожидания с удивлением обнаружил, что искренне переживает за нее. Что ему не все равно.

Он, собственно, и пошел за ней, чтобы проводить.

Автобусы в это время ходили с переменным успехом, а Глазкова в растрепанных чувствах, да ещё в проклятых, коротких шортиках и топике, едва прикрывающем грудь — чем не приглашение для всяких отморозков? Шувалов и сам не сдержался, о чем теперь сильно жалел.

Доумился тоже, предложить ей потрахаться.

Конечно, ему хотелось задеть, причинить что-то, если не равносильное тому, что горело у него внутри, то хотя бы близкое к этому, но вышел явный перебор. Легче не стало, напротив заныло в груди при виде слез этой Алёны.

Как и всякий мужик, женские слезы Боря не выносил, терялся, не зная, что делать, но сегодня вдобавок ко всему, почувствовал себя натуральным мудаком. Неправильно было ее унижать, в корне неправильно.

Но что уж теперь? Не извиняться же. Вот что-что, а этого Алёнушка точно не дождется. Особенно, теперь, когда перед глазами Борьки разворачивается занятная картина: Звягин Павел Вячеславович тридцати лет — разодетый, тощий хлыщ торопливо выходит из машины и, обогнув ее, с шутливым поклоном открывает дверь своей «Тойоты» перед улыбающейся, а вовсе не испуганной Алёнушкой.

Они о чем-то мило переговариваются, смеются, у двери подъезда хлыщ целует ее в щеку и, шепнув что-то на прощание, отчего Алёнушка кокетливо опускает глазки, возвращается к машине.

У Борьки брови ползут на лоб, а в крови начинает закипать гнев.

Нормально вообще? Три часа знакомы и уже такие нежности?

Нет, он, конечно, не из леса вышел, но почему-то не думал, что Алёнушка из легкомысленных и доступных, но, видимо, «Тойота» Павлика делает свое дело.

Тут в голове у Борьки щелкает, будто тумблер переключили, и Шувалова осеняет.

Так это же наверняка никто иной, как Павлуша из Дома Творчества. Если, конечно, письма и в самом деле правда.

И что же тогда получается? Неужто расчудесная Алёнушка пытается усидеть на двух стульях?

Обдумать, как следует, эту мысль Борька не успевает, но она злит его в достаточной мере, чтобы сорваться с места, как только Павлуша садиться в машину, а Алёнушка открывает дверь подъезда.

— Э, слышь! — залетает Шувалов следом за ней и перехватывает на лестнице.

— Ты что здесь делаешь? — обернувшись, окидывает она его удивленным, взволнованным взглядом и тут же с опаской оглядывается вокруг, словно он маньяк какой-то. Борьку это бесит еще больше.

— Что я здесь делаю? — поравнявшись, вкрадчиво уточняет он, отчего она тяжело сглатывает. Он же чувствует аромат ее духов, смешанный с сигаретным дымом, и звереет. — Я, мать твою, три часа тебя ищу, подключаю родственников из ГАИ! Думаю, вдруг с тобой что-то случится, вдруг тебя этот хлыщ в лесу прибил, а ты шляешься не пойми где?!

— Ты совсем что ли больной?! Твое какое дело, где я шляюсь?! Я тебя не просила меня искать! Мог бы и дальше сидеть дома, и жалеть себя! — разъяренно бросает она, доводя его до точки кипения.

— Конечно бы, сидел, если бы знал, что ты не только по ушам здорова ездить, но еще и хитрая, меркантильная сучка. А как заливала — то! «Все на его тачку ведутся, а мне-смешно.» Ну-ну…

— Что? — возмущенно повышает Глазкова голос. — Ты вообще в своем уме? Что ты, блин, несешь?

— Да не прикидывайся ты тут, — пренебрежительно бросает он. — Думаешь, я не понял, что это твой Павлуша?

Она моментально краснеет, да так сильно, что это даже заметно в тусклом свете лампочки на первом этаже, и у Шувалова не остается сомнений. Попал точно в цель.

Это не просто выводит из себя, а вызывает такую злость, что он едва сдерживается, чтобы не придушить стерву, пока она открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыбина.

— И что? — таки берет она себя в руки спустя мгновение и с вызовом приподнимает бровь.

— А-а, то есть это у тебя нормально, да, одного мужика про запас держать? Если с одним не выгорит, всегда можно переключиться на другого, а то и вовсе на два фронта ишачить. Удобненько, да? — издевательски уточняет он, сам не замечая, как шаг за шагом теснит её, пока не прижимает вплотную к стене.

— Ты это серьезно? — вырывается у неё ошарашенный смешок, да такой натуральный, что впору в актрисы идти, а не в дизайнеры.

— А что, похоже, что я шучу?

— Похоже, что тебя в детстве роняли и ни раз! — огрызается она и со всей силы толкает его в грудь, заставляя отступить. — Ты кем вообще себя мнишь, а? Думаешь, если я вывернулась перед тобой наизнанку, можешь ноги об меня вытирать и с дерьмом смешивать? Вот уж хрен тебе! Ты не какой-то там подарок судьбы или мечта всех женщин. Не красавец, необразованный, неотесанный спортсменюга с ветром в кармане! Куда тебя, черт возьми, несет? Да если бы я была, как твоя Машка, я бы про тебя забыла в тот же день, как встретила Пашу. Ты что, всерьёз думаешь, что можешь объективно конкурировать с таким мужчиной?

Сказать, что Шувалова задевает за живое все вышесказанное — не сказать ничего. Борьку разрывает на части от злости и чего-то такого, что внутри все съеживается, вскипает густой, удушливой пеной. Однако, Шувалов не подаёт вида и, растянув губы в наигранной усмешке, снисходительно замечает:

— С твоим расфуфыренным, полудохлым попугаем даже конкурировать западло.

— О, боже, ты просто смешон! Не знаю, в курсе ли ты, но у нас не каменный век, и женщин уже давно привлекает не сила, а ум! Ум, ясно тебе?!

— Ага, Павлуше своему будешь сказочки затирать про «ум». Вы что в каменном веке, что сейчас печетесь только об одном — посытнее пристроить свою жопу, а какими средствами вас не волнует. Силой — так силой, умом — так умом, главное, чтоб ветра в кармане не было, верно? При таких раскладах, конечно, на данном этапе я твоему Павлуше не конкурент. Но я и не собираюсь конкурировать за внимание какой-то меркантильной шала…

Договорить он не успевает, лицо обжигает хлесткая пощечина.

— Пошел вон! — чеканит Алёна, дрожа от ярости. — Убирайся, чтобы я тебя больше рядом с собой не видела! Я тебе не груша для битья, Шувалов. Если так кроет, иди к своей Машке, и ей выскажи все, что наболело. Я это терпеть не собираюсь! — с этими словами она вихрем взлетает по лестнице, но прежде, чем зайти в квартиру, разочарованно бросает. — Господи, поверить не могу, что ты такой узколобый кретин!

Она с чувством хлопает дверью, а Борька, оставшись стоять на том же месте, с пульсирующей, горящей щекой, в буквальном смысле обтекает. В голове все еще сумбур, но то, что он борщанул на эмоциях и неправильно все понял — бесспорно. Так же, бесспорно, как и то, что у Алёнушки тяжелая рука и характерец — дай боже. Но именно сейчас ее письма и она сошлись в одну, целостную картинку.

Картинку о боевой, неунывающей девчонке, с упорством и оптимизмом преодолевающей любые трудности. О той девчонке, которая ему действительно нравилась, которой он восхищался и по которой, если честно, скучал.