Глава 27

Спустя месяц…

— Ну, как? Хорошо ведь? — едва сдерживая улыбку, наблюдает Алёнка за реакцией Гладышева. Он с сосредоточенным видом пытается найти к чему придраться, но удача нынче не на его стороне.

Выбранные Аленкой обои смотрятся и в самом деле отлично.

— Ладно, признаю, ты была права, — с усмешкой капитулирует Олег, однако из вредности все же добавляет, — но те тоже бы сюда прекрасно подошли.

— Ага, и твои тридцать пять квадратов превратились бы в десять, — возражает Глазкова, довольным взглядом окидывая дело своих рук — сверкающую новыми обоями стену на фоне трех обшарпанных, которые сегодня тоже планировалось заклеить.

Две недели назад, увидев себя в списках на зачисление в университет, Гладышев, наконец, купил квартиру на деньги, заработанные на Севере и, хотя у него еще прилично осталось, ремонт решил делать своими силами.

Естественно, друзья не отказали в помощи и теперь почти все время, если не ездили на пляж, зависали у него.

Музыка, смех, споры, разного рода балдеж и розыгрыши, от которых соседи едва не лезли на стену, были спутниками ежедневных сабантуев. Конечно, ремонт в такой обстановке шел медленно, зато весело.

Если бы ребят спросили, то каждый с уверенностью ответил бы, что свое лучшее лето провел здесь, занимаясь побелкой потолка, а заодно и всех окружающих, отплясывая со шваброй и бутылкой дешевенького шампанского под Guns N Roses.

Только Алёнка, пожалуй, не разделила бы всеобщий восторг. Для неё уходящее лето было сплошным разочарованием и болью, а ремонт у Гладышева — спасением от тоски и безумной тяги.

Несмотря на все, что Шувалов наговорил ей в последнюю встречу, она скучала по нему. Скучала так сильно, что, порой, хотелось плюнуть на гордость и хоть краем глаза увидеть.

Время притупляло обиду, но не любовь. Не работало в Аленкином случае знаменитое «с глаз долой, из сердца вон». Более того, все было с точностью да наоборот: чем больше дней проходило, тем сильнее становилась потребность, тем больше места отвоевывал Шувалов в ее мыслях, в душе, в жизни.

Что бы она ни делала, все так или иначе было связано с ним. И хотя она запрещала себе перечитывать письма, искать встречи и думать о нем, это не помогало, только силы уходили на невыносимую борьбу с собой.

Если бы не вступительные экзамены, которые Глазкова кое-как сдала не в состояние сконцентрироваться, она бы сошла с ума. С одной стороны, ее бесило собственное малодушие. Она раз за разом повторяла себе, что сейчас решается ее судьба, и похерить будущее из-за мужика — это предел глупости. Но с другой — понимала, что эмоции не поддаются дрессировке. Нет внутри заветной кнопочки «выкл». Поэтому приходилось балансировать на грани смирения и злости.

Впрочем, у нее другого выбора и не было, не оставил ей Шувалов его. И от этого бессилия и невозможности что — либо изменить, внутри все горело, жгло каленным железом.

— Жаль, Борька уперся рогом. С ним бы сейчас в два счета все сделалось, да и вообще с ним все по-другому, — словно прочитав ее мысли, вздыхает Гладышев тяжело, когда Мишка с Викой, Таткой и Лёшкой уходят в продуктовый магазин, и они с Алёнкой остаются одни.

У Глазковой при упоминании Шувалова моментально ускоряется пульс, а на кончике языка застывает вопрос. Она пытается из принципа удержать его в себе, но силы воли не хватает.

— Ты давно с ним пересекался? Как у него дела? — спрашивает и, занервничав, начинает суетится, сама не замечая, как берется за многострадальную швабру и принимается мыть, заляпанный в клею, пол.

— Нет, не пересекался, но разные слухи доходят. Говорят, сейчас он тусуется с пацанами с борьбы, а они у него, насколько я знаю, крышуют Центральный рынок, «плечевых» девочек на Чуйском тракте до Горного, да какие-то сауны там же по пути, ну, и сама понимаешь…

Алёнка понимает, и по спине пробегает холодок, а перед мысленным взором — жуткие кадры с канала «НТВ».

— Думаешь, он с ними проворачивает какие-то делишки? — застыв, отставляет она швабру, даже не понимая, зачем взяла ее.

— Скорее всего. Он не из тех, кто будет сидеть без дела. А с работой нынче не густо. Во всяком случае с той, за которую хоть что-то платят.

— Это понятно, но ведь его могут посадить! Или ранить, а то и вовсе убить!

— Ну, а я что сделаю? — раздраженно парирует Олег. Видно, что происходящее беспокоит его не меньше Алёнки, и срывается он просто от бессилия, поэтому Глазкова даже не обращает внимание на его тон. Для неё вообще весь мир меркнет, когда речь идет о Шувалове.

Стоит ей только представить реалии жизни парней, зарабатывающих кулаками, а главное — Борьку во всей этой криминальной клоаке, так и хочется в ту же секунду пойти и встряхнуть его, крича: «Ты что творишь, идиот?»

— Нужно с ним поговорить! Или с теть Любой, — решительно объявляет Глазкова, забыв, что у неё вроде как принципы и гордость.

— О-о, кажется, кого-то мало посылали, — с ядовитым смешком напоминает Олег.

— А, по-твоему, надо молча смотреть, как он ввязывается в какую-то незаконную хрень?

— По-моему, наступать на одни и те же грабли — глупо. Это действительно его жизнь и он — взрослый человек, сам все понимает. Да и знаешь, в стране такая ситуация, что либо кулаки стесывай, либо последний «хэ» соси. Ты, конечно, если хочешь, иди-рискни, заодно тетю Любу поздравишь, у неё на днях день рождения, она тебя звала, а я — пас, у меня рожа не казенная. Этот буйвол мне чуть челюсть нахрен не свернул. Да и вообще пошел он в жопу!

Последние слова Гладышев выплевывает со злостью и затаенной обидой, и Аленка даже, если бы захотела, не смогла бы его упрекнуть. У нее у самой в душе такое месиво, что хоть на стены лезь. И обида грызет, и злость, и стыд, и чего там только нет, но все равно, как бы там ни было, любит она этого дурака. Любит до умопомрачения, а потому уже сейчас знает, что, несмотря ни на что, пойдет на день рождения к тете Любе и сделает все, чтобы достучаться до Шувалова.

— Ладно, я схожу, проведаю обстановку, да и Джима давно не видела, соскучилась, — резюмирует Аленка и снова берется за швабру, чтобы, наконец-то, домыть пол, да так и застывает, когда Гладышев неожиданно спрашивает:

— А что у тебя с этим мужиком, который тебя на днях подвозил?

— В каком смысле «что»? — смутившись, уточняет Глазкова напряженно. Ей становится не по себе от того, что ее видели в компании Паши. Над всеми почему-то довлел стереотип, что, если молодая девушка в компании взрослого, обеспеченного мужчины, значит она непременно погналась за деньгами.

— Ну, так ты с ним встречаешься или как? — наседает Гладышев, сверля Аленку требовательным взглядом, выводя ее из себя.

— А тебе зачем это знать? — бросает она с вызовом, в очередной раз отставляя швабру. С какой вообще стати она должна отчитываться, а главное — стыдиться?! Хотя это, скорее, уже ее собственные заморочки, чем претензии Гладышева, и его ответ только подтверждает, что она несправедлива.

— О, Господи, еще одна! — закатывает Олег глаза и раздраженно поясняет. — Просто хочу предупредить, что он — мутный тип. Занимается кидаловом всяким. Ну, знаешь там страхование, подделка документов и финансовые пирамидки.

Алёнка с шумом втягивает воздух и обессиленно опускается в полуразвалившееся кресло, оставшееся от бывших хозяев квартиры. Не то, чтобы новость о Паше ее как-то впечатлила или расстроила. Все-таки сейчас было такое время, что подобное являлось делом обычным. Однако то, что Звягин ее обманул, говоря про риэлторскую фирму, как-то не очень приятно, хотя между ними, по сути, ничего нет.

Так, пару раз посидели в кафе, прогулялись по набережной да поцеловались в последнюю встречу на прощание. Не сказать, что Глазковой очень хотелось, просто стало любопытно. Говорят ведь, клин клином вышибают, но, видимо, опять не в ее случае.

Нет, поцелуй был очень даже приятный и возбуждающий, но в нем не было и сотой доли тех чувств, что Аленка испытывала, когда Шувалов даже просто смотрел на нее, не говоря уж о обо всем остальном.

Если объективно, то Паша ей нравился, но давать их отношениям зеленый свет Алёнка не спешила, хоть и понимала, что Звягин тратит на нее время не для того, чтобы вести задушевные беседы. Но разве это ее проблемы?

В конце концов, у него хотя бы есть шанс. Вот у нее с Шуваловым ни единого. Разве что только он ее «трахнет по дружбе», хотя у нее никак не вязалась «кобылень» не в его вкусе с этим хамским предложением, но не суть. Гораздо важнее было то, что, когда тоска становилась совсем нестерпимой, у Алёнки нет-нет, да проскакивала малодушная мыслишка: «а может, хотя бы так… хотя бы на одну ночь?» и, черт возьми, ей ужасно хотелось поддаться: снова почувствовать тяжесть его тела, вдохнуть его запах и узнать, каково это, быть для него желанной девушкой, а не врагом.

Алёнка часто представляла его такого большого, сильного у себя между ног: как он сначала покрывает ее нежными, томительными поцелуями, а после жадно вылизывает и долго занимается с ней любовью.

Однажды, фантазируя об этом, она не выдержала и начала себя ласкать. Правда, кончив, почувствовала себя настолько жалкой, что стало невыносимо противно и стыдно. Шувалов наверняка уже о ней и думать забыл, а она, словно какая-то шизанутая фанатичка мастурбирует, представляя его.

Естественно, при таких раскладах ни о каком сексе «по дружбе» не могло быть и речи. Не сможет Алёнка на одну ночь, без чувств. Мало ей будет, очень-очень больно и унизительно. А мама ее не для того рожала, чтоб она себя ковром укладывала под Боречкины лапищи сорок пятого размера. Хотя Алёнка вполне могла бы и уложила, если бы он хоть чуть-чуть, хотя бы самую малость ответил ей взаимностью. Но увы…

— Не переживай, ничего у меня с Пашей пока нет. Ну, а если будет, с меня, кроме анализов взять нечего, — оборвав Гладышева на полуслове, поднимается Алёнка с кресла. — Пойду покурю, пока Лёшки нет.

— Бросала бы ты это дело, — кривится Олег.

— Не будь занудой, — отмахивается Глазкова и выходит на балкон.

Курить она пристрастилась совсем недавно, во время вступительных экзаменов. Пришла как-то вся дерганная, на нервах к Татке, а та возьми да предложи в качестве успокоительного сделать пару затяжек. И ведь, и правда помогло. С тех пор Алёнка постоянно прибегала к сей терапии, уверенная, что в любой момент сможет бросить. Лёшка, конечно же, как старший брат и будущий врач, был в бешенстве и грозился сдать ее родителям, поэтому приходилось шкериться. Впрочем, Алёнка и сама понимала, что привычка абсолютно дурная, расточительная и глупая, но это единственное, что слегка притупляло тоску по Шувалову.

Стоя на балконе, Глазкова смотрит на багровый закат и медленно выпускает сизые струйки дыма, стараясь не думать, где он сейчас, с кем и когда уже отболит.

«Никогда, если продолжишь таскаться к нему домой под любым предлогом!» — безапелляционно припечатывает внутренний голос, от которого очень хочется отмахнуться, но от себя ведь не убежишь.