Глава 28

Следующие несколько дней до дня рождения тети Любы, Алёнка постоянно меняет свое решение относительно того, стоит ли ей туда идти, но в итоге снова оказывается у зеркала, одетая с иголочки в новую джинсовую юбку и белый кроп-топ.

Нет, она уже не ждет, что поразит Шувалова, но ей важно чувствовать себя уверенно. Сегодня отражение в зеркале удовлетворяет ее полностью: постройневшая, загоревшая, с легким макияжем и густыми волосами по плечи, она будто расцвела за прошедший месяц.

— Похоже, страдания идут тебе на пользу, Глазкова, — усмехнувшись, заключает Алёнка и, надев белые босоножки на каблучке, берет подарок с цветами и едет поздравлять тетю Любу.

Чем ближе она к дому Шуваловых, тем острее становиться ее страх и волнение. Живот сводит судорогой, а по телу пробегает озноб, несмотря на бархатное, августовское тепло.

У ворот Алёнка несколько раз порывается развернуться и уйти, но потом все же пересиливает себя, и на дрожащих ногах заходит в дом в самый разгар веселья. И сразу же с размаху врезается, словно в бетонную стену, в непроницаемый взгляд Шувалова. У нее обрывается сердце, и вся кровь, отхлынув от лица, устремляется вниз живота, когда Борька начинает нагло ощупывать ее этим непроницаемым взглядом.

Он медленно скользит по ее губам, задерживается на груди, не скованной бюстгальтером, и продолжает свой путь по животу, ногам и обратно. Алёнку пробивает озноб, но неимоверным усилием воли она заставляет себя с вызовом приподнять бровь, на что Шувалов отвечает снисходительной усмешкой, будто говоря: «можешь не пытаться, я вижу тебя насквозь». Аленка тяжело сглатывает, не зная, что дальше делать, но, к счастью, на помощь ей приходят Борькины родственники.

Как и всегда, они встречают ее неимоверно тепло, Любовь Геннадьевна расцеловывает в обе щеки, причитая:

— Ну, наконец-то, пришла, моя красавица. Ой, исхудала-то как! Совсем что ли с этими экзаменами не ела? Садись давай скорее, буду тебя сейчас кормить.

Она усаживает зардевшуюся Алёнку рядом с собой и, начинает наполнять ее тарелку всем понемногу, попутно осыпая градом вопросов:

— Ну, как ты, моя хорошая? Мне Олежка сказал, что поступила.

— Да, теперь студентка, — улыбается Алёнка, стараясь делать вид, что не чувствует Борькино пристальное внимание с другого конца стола. Но, боже, как же это сложно!

Несмотря на страх и неловкость, ей хочется смотреть на него, не отрываясь.

За месяц он тоже схуднул на лицо, и теперь оно казалось еще более жестким, будто высеченным из камня, но таким притягательным, таким родным и необходимым…

Не в силах сдерживаться, Алёна украдкой смотрит, впитывает в себя каждую его черту, звук его голоса, его смех, его улыбку. От понимания, что никогда больше у них не будет никаких-либо разговоров, ни понятных только им двоим шуток, становиться до слез больно.

Зачем она вообще сюда пришла? Как будто Шувалов ее послушает. К гадалке не ходи, наверняка засмеет, а то и вовсе пошлет, и оскорбит вдогонку. Все-таки, Гладышев прав, снова она наступает на те же грабли и лезет, куда ее не просят. В конце концов, кто она такая?

Усмехнувшись собственным мыслям, Алёнка решает заглянуть к Джиму и с этих пор приходить к нему, только предварительно позвонив и убедившись, что Борьки нет дома.

— Детка, ну, ты совсем сникла. Не расстраивайся, выше нос. До этого тугодума долго доходит, но дойдет, даже не сомневайся. Вон смотри, как зыркает, — словно прочитав ее мысли, заговорчески шепчет Любовь Геннадьевна, заставляя Алёнкино сердце сбиваться с ритма.

— Да его просто бесит, что я пришла, — скорее из страха разочароваться возражает Глазкова.

— Ой, ну даже, если и так — тоже неплохо. Было бы все равно, не бесился бы, а тут ты посмотри, так и жрет тебя глазами, — подмигнув, заверяет Любовь Геннадьевна, переворачивая все вверх тормашками в Алёнкиной душе.

Следующие полчаса Глазкова сидит ни жива, ни мертва, цедя шампанское бокал за бокалом, то и дело ловя на себе странные Борькины взгляды. Они вызывают у нее такой ураган эмоций, что ее начинает колотить, как припадочную.

Не в силах больше выносить это напряжение, она идет на улицу проветриться, покурить и попроведовать Джима. Правда, поднявшись из-за стола, осознает, что изрядно окосела.

До двери она ещё как-то с горем пополам добирается, стараясь идти ровно по стеночке, чтобы никто не заметил, как ее штормит из стороны в сторону, но вот с крыльца едва не летит колобком.

— Аккуратней, — удерживают ее крепкие, сильные руки. Алёнку, будто кипятком обжигает от их прикосновения к ее разгоряченной коже.

Пошатнувшись, Глазкова едва дышит, чувствуя жар Шуваловского тела. Сердце колотится обезумевшей птицей, а в горле перехватывает от аромата Борькиного парфюма и просто от мысли, что вот он — совсем рядом. Ей хочется сделать шаг назад прижаться всем телом, но даже своим опьяненным разумом, она понимает, что как только даст себе волю, не сможет остановиться. Уложит ему свою гордость под ноги за один только миг близости. Поэтому спешно отстраняется, отталкивая его и вновь чуть не падая.

— Я в порядке, — выдавливает она заплетающимся языком, выставляя руки, чтобы не прикасался.

— Ага, я вижу, — иронизирует Борька и, не обращая внимание на ее потуги сохранять дистанцию, берет под руку. — Давай, спускайся, пока шею себе не свернула.

— Я сама, — пытается она вырваться, но куда там.

— Спускайся, сказал, цирк не устраивай, — отрезает Шувалов и, тянет ее на себя, отчего она буквально падает в его объятия, пролетев пару ступенек. От резкой смены положения, голова начинает невыносимо кружиться, и тошнота подступает к горлу вместе со злостью.

— Отпусти, не трогай меня! — раздраженно вырывается Глазкова, выводя Шувалова из себя.

— Да нужна ты мне, трогать тебя ещё, — выплевывает он раздраженно. — Ты вообще за каким сюда приперлась? Че тебе опять надо?

— Ну, уж точно не ты, Шувалов, — огрызается Алёнка, на что он со смешком закатывает глаза, как бы говоря: «ну-ну, охотно верю». В другое время Глазкова наверняка бы смутилась, обиделась, но сейчас ей море по колено. На свежем воздухе ее развозит ещё больше и уже плевать на все. — Я пришла к тете Любе и своей собаке, понял?! А такой придурок, как ты, мне нахрен не нужен! — чеканит она, прожигая его яростным взглядом.

— Так может, тебе уже забрать свою собаку и…

— Что? — выдыхает Алёнка, озверев от вспыхнувшей боли. Вот такого она от Шувалова точно не ожидала. Это было сродни какому-то предательству, и именно оно становится последней каплей в череде разочарований. — Вот значит, как… Всё? Машка твоя слилась, и собака не нужна, да? Она тебя только в связке с твоей курицей интересовала, получается? А как же: «я ее уже так полюбил, так горжусь ей, сделаю ей будку побольше, буду брать на тренировку с собой, буду с ней на охоту ездить»? Всё, наездился? — усмехается Глазкова сквозь подступившие слезы и задрожав, презрительно заключает. — Какое же ты… трепло! Просто днище! Только ради какой-то шлюшки корчил из себя хорошенького, а на деле оказался таким же, как все эти чмошники, бросающие свои обязанности, как только прошла любовь.

— Слышь, ты базар фильтруй! — побледнев и заиграв желваками, осаживает ее Шувалов, но она плевать хотела на его угрозы. Ей слишком больно и у нее слишком накипело.

— Да пошел ты! «Базар» у таких скотов, как и ты, а у нормальных людей разговор, понял?! Разговор! — повышает она голос и не в силах даже смотреть на него, резко разворачивается и идет к вольеру.

— Куда ты собралась? — перехватывает ее Шувалов, не позволяя открыть замок и выпустить собак.

— Не трогай меня! Я свою собаку заберу и уйду! Ни секунды не оставлю ее в руках мудозвона, которому до нее нет дела! — отталкивает его Алёнка со всей дури, отчего он заваливается на стоящую рядом поленницу, разнося ее к чертям собачьим.

Глазкова с ужасом смотрит, как на него начинают сыпаться дрова, и понимает, что ей кранты. Поэтому пока он барахтается в попытках остановить этот водопад, она открывает замок и входит в вольер.

— Джимми, пойдем. Пойдем, мой хороший, тебя здесь не любят, не нужен ты, пойде…

Но закончить не успевает, вместо Джима, выскакивает Грета и, оскалившись, начинает рычать.

— Выйди оттуда, сейчас же! Она не выносит запах алкоголя! — орет Шувалов и, в следующую секунду влетев в вольер, дергает Алёнку себе за спину. — Тихо, Грета, тихо, девочка, все хорошо, — приговаривает он, заставляя остолбеневшую от страха Глазкову, пятится к выходу.

В себя она приходит только, когда Шувалов закрывает замок вольера и красный от бешенства преодолевает расстояние между ними.

— Дура, ты, че творишь?! — встряхивает он ее за плечи. — Ты изуродованной хочешь стать?

Он еще что-то кричит, а у Алёнки сдают нервы, и она заходится в слезах.

— Да отстань ты от меня! Тебе какое дело изуродуют меня или нет?! Дай, я заберу свою собаку и уйду отсюда, наконец!

— Я тебе щас дам… Так дам, что ты у меня сразу протрезвеешь! — цедит Шувалов, чем доводит Глазкову до белого каления.

— Ты — сволочь, ты кому тут угрожаешь?! — шипит она, пытаясь вырваться из Борькиной хватки. Между ними завязывается борьба. Алёнке удается пару раз хорошенечко оцарапать Шувалова, но уже через пару минут он ее наглухо скручивает и, прижав к своему разгоряченному телу, загнанно дышит ей в ухо.

— Ты если не угомонишься, я тебя скину в бак с ледяной водой и буду купать, пока не протрезвеешь, поняла меня?

— Да пошел ты! Ненавижу тебя! — огрызается Алёнка от бессилия и, задрожав, неожиданно начинает плакать, не в силах больше держать боль в себе.

Шувалов растерянно замирает, чувствуя ее дрожь.

— Ну, тихо. Слышишь? Тихо, — смягчившись, ослабляет он хватку, стараясь, не делать больно, но Алёнке уже все равно. В конце концов, что эти синяки на руках, когда сердце вдребезги?

— Я спокойна, отпусти меня, я возь — зьму Дж… Джима и…и уйду, — всхлипывая, просит она, заикаясь через слово.

— Слушай, давай не будем устраивать концерт. У матери день рождения, не надо ее расстраивать…

— Я не собираюсь ее расстраивать, я просто тихо уйду и все. Обещаю, ты больше ни меня, ни собаку не увидишь.

— Твою мать, да что ты заладила с этой собакой! Ну, ляпнул я на эмоциях, что теперь?! — снова повышает он голос, а в Аленке это признание отзывается усталостью и невыносимой обидой.

— Отпусти меня! Просто отпусти! Не могу больше, не хочу… Я думала, ты особенный, настоящий, с душой нараспашку, а ты… ты только на бумаге, — захлебывается она слезами и разочарованием.

Шувалов, окаменев, несколько секунд не двигается, а потом разворачивает ее к себе. Алёнка тут же закрывает лицо руками, и плачет навзрыд, думая, что сейчас на нее посыплется очередной град оскорблений, и обвинений.

Но Борька молчит, пока вдруг сильным рывком не притягивает ее к себе.

Ничего не понимая, Глазкова теряется на мгновение. В нос ударяет терпкий, бархатный запах Шувалова, и у нее внутри все переворачивается, когда Борька нерешительно, словно каждое слово дается ему огромным трудом, выдыхает ей куда-то в макушку:

— Извини. Я просто… Я… Короче, все не так. Не только на бумаге. Я правда, люблю нашего барбоса и… не знаю, зачем ляпнул эту чушь. Несет просто и не могу остановиться.

Его признание ничуть не утешает, наоборот — боль становиться просто нестерпимой, сгибающей пополам.

Алёнку вновь скручивают рыдания. Ей хочется послать Шувалова с его «несет», но у нее не хватает сил и воли. Не сейчас, когда он осторожно гладит ее по спине и волосам, нашептывая что-то утешающее.