Глава 29

«А она красивая», — проносится вдруг у Борьки в голове, когда он, немного отстранившись, заглядывает в Аленкино заплаканное лицо.

Не то, чтобы Шувалов раньше считал иначе, он вообще, если честно, к ней не приглядывался. Слишком уж она его бесила, выводила из себя одним своим присутствием. А сейчас злость немного поутихла, и будто глаза открылись.

Смотрел на эти выразительные черты лица и не мог понять, как раньше не замечал, насколько Глазкова яркая. Не просто хорошенькая или на любителя, а именно красивая.

Правда, красота эта какая-то противоречивая: с одной стороны, миловидная, нежная с россыпью прелестных веснушек и вьющейся, непокорной копной волос, похожей на растопленный шоколад, а с другой — стервозная или, как любит говорить мать, роковая: с хитреньким прищуром темно-карих, почти черных, глаз и большим, чувственным ртом.

На нем Борька залипает, будто загипнотизированный, ибо таких красивых губ он никогда еще не видел.

Четко-очерченные, в меру пухлые, яркого, вишневого цвета — они так и манят. Особенно, когда Алёнка их прикусывает в попытке унять дрожь и слезы, продолжающие бежать по ее побледневшим щекам.

Эти слезы и то, как она их стыдится, вызывают у Шувалова ноющее чувство вины, будто внутри потянуло сквозняком.

Почему-то именно сейчас вспоминается, как эта девчонка с юмором писала о том, что у нее не складываются отношения «на заводе», да и в целом, как она каждую проблему и переживание преподносила с небывалым оптимизмом и уверенным «прорвемся!». Шувалов тогда диву давался своей Машке, ничего подобного за ней никогда не водилось. Не умела она прорываться, да и не хотела. У нее вообще проблем ни с кем возникнуть не могло, просто потому что она знала, где подлизать и перед кем прогнуться.

Что-что, а пристроиться получше для Скопичевской труда не составляло, даже, если в ущерб своей гордости и чувству собственного достоинства.

С недавних пор Борька в этом даже не сомневается, как и не сомневается в том, что Алёна совершенно из другого теста. Того самого — из писем: гордого, неукротимого, знающего себе цену.

От понимания этого вдвойне не по себе, ибо довести такую девчонку до подобной истерики — это надо умудриться. Впрочем, кому, как не ему знать, на какие жать кнопки? За полтора года они с Алёной изучили друг друга вдоль и поперек, став по-настоящему родными людьми.

Как уложить это в голове, глядя на ее абсолютно чужое лицо, Шувалов все еще слабо представляет. Не сходится у него пока дебет с кредитом, и это дико злит, напрягает, выливаясь в неконтролируемую агрессию и жестокость.

Нет, это не оправдание, но и намеренно обидеть, задеть за живое ему не так уж и хотелось. Иначе сейчас бы внутри не сворачивалось все жгутом от сожаления.

Пусть он по-прежнему считал, что Глазкова вместе с Гладышевым заслуживает быть посланной далеко и надолго, но удовлетворения от ее боли он не получал. Более того, испытывал стойкое отвращение к себе. Ибо несло его куда-то не туда. Совсем не туда.

И что теперь сказать, и сделать, дабы успокоить ее, Шувалов не знал.

— Ладно, я пойду. Джима на днях постараюсь забрать, — словно в ответ на его мысли шепчет Алёнка, неловко отводя взгляд, и в попытке отстраниться снова оступается, едва не падая. К счастью, у Шувалова мгновенная реакция.

— Да успокойся ты! Едва на ногах держится, пойдет она куда-то, — не в силах унять вспыхнувшее раздражение, удерживает он ее за талию, касаясь голой спины и живота. У Глазковой моментально бегут мурашки по коже. Они, словно электрические разряды, покалывают кончики его пальцев, вызывая ответную дрожь. Особенно, когда Глазкова, вцепившись в Борькины плечи, судорожно обжигает его шею горячим дыханием.

От нее пахнет шампанским и чем-то восточным, пряно-сладким. У Борьки перед мысленным взором сразу вспыхивает картинка — ее раздвинутые под ним ноги, кружевные трусики и голая грудь с напряженными сосками. Сейчас они тоже острыми вершинками бесстыже проступают через тонкую ткань топика, и это выглядит настолько сексуально, что у Шувалова встает член, и рот наполняется слюной. А ведь на голодуху жаловаться не приходится, секс, если не каждый день, то через день — точно. Да и ситуация как бы не располагает, однако, факт остается фактом — он хочет эту девчонку! Хочет так сильно, что, если сейчас не сбагрит ее с рук, совершит ошибку.

Поэтому берет ее за руку и решительно ведет к дому. Пусть мать с ней нянькается.

Алёнка, растерявшись, несколько секунд послушно идет следом, но сообразив, как выглядит, резко тормозит.

— Я не пойду, отпусти, мне домой надо.

Борька едва сдерживает крутящийся на языке мат. Ну, вот за что ему это?!

— Ты себя вообще видела? Какое «домой»? Ты два метра пройти не в состоянии! — отчитывает он ее, стараясь не смотреть на проклятые, натянувшие топ, соски и ее маняще-приоткрытый рот, будто нашептывающий «трахни меня».

— Вот именно! Как я сейчас такая перед тетей Любой появлюсь? — возражает Алёнка и для пущей убедительности делает шаг назад, разводит руки, будто специально выставляя себя напоказ.

Борька с шумом втягивает воздух, невольно скользя взглядом по ее длинным, загорелым ногам, плоскому животу и призывно-торчащей груди. Кровь вскипает, и только-только утихомирившаяся похоть вспыхивает с новой, ещё большей, силой.

Да что за херня?! — проносится у Шувалова в голове. Никогда ещё он так нестерпимо ни одну девчонку не хотел, даже Машку. А тут какое-то помешательство, словно незакрытый гештальт. А ведь еще недавно Алёнка была совсем не в его вкусе.

Сейчас в принципе тоже ничего не изменилось: он по-прежнему предпочитал миниатюрных блондинок, но воспоминания о голой груди Глазковой, ее ноги от ушей и что, как говорится, «рабочий» рот просто сводят с ума.

— Слушай, херню не неси. Мать сама под шафэ, ей не до тебя. Пошли, — призвав на помощь всю выдержку, протягивает Шувалов руку, но Глазкова шарахается от нее, как от проказы и, конечно же, снова едва не падает. Благо, цепляется за перила на крыльце.

— Нет, даже не надейся, я позорится перед твоей родней не буду, — упрямо качает она головой и тут же зажмуривается, видимо, словив вертолет. Борьке хочется взорваться, но, глядя, на ее искаженное лицо, в очередной раз тормозит себя.

Что с нее пьяной взять?

— А перед своей не стремно? — единственно-резонное, что приходит ему на ум. Алёнка тяжело сглатывает и осторожно открывает глаза. Ее ведет, и Шувалов незамедлительно страхует, обхватив за плечи. Глазкова снова утыкается ему в шею и на выдохе шепчет:

— Что-то меня совсем развезло.

— И я о чем. Давай, Алён, дурью не страдай, пошли, — резюмирует Борька, но Глазкова в подпитии оказывается жутко упрямой.

— Я же сказала! Не пойду. Я лучше тут на крылечке или в беседке посижу, может, отпустит…

— Ну-ну, мечтай, скоро еще с унитазом обниматься будешь. Пошли, через окно тогда полезешь, — сообразив альтернативу, подталкивает ее Шувалов вперед. Правда, подойдя к открытому окну в своей комнате, начинает жалеть.

Цокольный этаж никто не отменял даже с их ростом, так что придется Алёнушку подсаживать, а ее коротенькая юбчонка — чистейшей воды мазохизм. Но куда деваться? Эта упёртая девица ни за что не согласиться пройти через гостиную, полную гостей, сидеть же с ней в беседке или ещё, чего доброго, везти пьяную домой и вручать родителям — тоже вариантик так себе.

— И как мы будем? — будто прочитав Борькины мысли, спрашивает Глазкова. Шувалову ужасно хочется сказать какую-нибудь гадость, но понимая, что только создаст себе очередную головную боль, без лишних разговоров преодолевает разделяющее их с Алёнушкой расстояние и, ухватив ее за бедра, поднимает над головой.

Алёнка от неожиданности вскрикивает и, конечно же, начинает беспорядочно размахивать руками, усложняя и без того нелегкую задачку.

— За подоконник цепляйся, — покраснев от усилий, распоряжается Шувалов, поднимая ее еще выше, чтобы было проще забраться. Будь она чуточку потрезвее, забралась бы, но Глазкова, перегнувшими через подоконник, не может сдвинуться ни вперед, ни назад. Повиснув коромыслом, она начинает заразительно смеяться и что-то говорить, но Шувалов не слышит. Его будто по голове шарахнуло открывшейся картиной.

Слегка приподнявшись, короткая юбка открывает шикарный вид на упругую, круглую попку в белых стрингах. Глядя на тоненькое кружево между аппетитных ягодиц, Борька тяжело сглатывает и едва сдерживается, чтобы не прильнуть к ним лицом. В нем просыпается что-то звериное: он нестерпимо хочет узнать, как Глазкова пахнет, какая она на вкус, и это ошарашивает.

Нет, он никогда не страдал чушью, что вылизывать девок — западло, но и особого желания не возникало, только разве что в качестве ответной любезности, а с Алёнушкой аж до трясучки охота.

Приворожила она его что ли?!

Представив ее у какой-то старухи — ведуньи с его фоткой в руках, становиться смешно. Господи, какой только бред на горячую голову не придет! К счастью, он хоть немного приводит в чувство.

Взяв себя в руки, Борька делает рывок и буквально закидывает Алёнку в комнату. Она охает и, ударившись обо что-то, шипит себе под нос какие-то матерки.

— Не убилась? — подождав, пока шум стихнет, интересуется Шувалов.

— Даже не надейся, — парирует Глазкова вполне себе бодро.

Борька, усмехнувшись, качает головой. Любовью к Алёнушке он, конечно, не воспылал, но и едкой злобы, что разъедала его при одном только ее упоминании, больше не было. Он вообще, если честно, не понимал своих чувств к ней, его кидало из стороны в сторону, и эта неразбериха здорово напрягала, но копаться в ней не хотелось.

Хотелось уйти и не думать ни об Алёне, ни о сложившейся ситуации, ни о том, во что превратилась его жизнь. Весь прошедший месяц ему хорошо удавалось убегать от насущных проблем, он бы и сейчас сбежал, но ответственность, чтоб ее!

Необходимо было проследить, чтобы Глазкова нормально устроилась и не вздумала сбежать домой через окно, а то с неё станется.

Повздыхав, Борька берет в бане таз и идёт на кухню за водой и аптечкой. Алёнушку однозначно ждёт веселая ночка, надо бы подготовиться. За этими приготовлениями его и застаёт мать.