Глава 30

— Ты чего это? Перебрал? — оглядывает она недоуменным взглядом стандартный набор выпивохи.

— А что, похоже? — иронизирует Шувалов. Пьяный он, обычно, буйный и неуправляемый, и мать это прекрасно знает, поэтому Борька не видит смысла отвечать на бестолковые вопросы.

— Ну, вот я поэтому и уточняю, — раздраженно парирует Любовь Геннадьевна, на что Борька снова никак не реагирует, продолжая выискивать в аптечке активированный уголь.

— А Алёнка где? — наконец, принимают мысли Любовь Геннадьевны правильный ход.

— У меня в комнате.

— То есть как? А когда вы успели?

— Тогда, — отрезает Борька. Не рассказывать же, как они коряжились. У Любовь Геннадьевны и без того, похоже, шок. Впрочем, Борьке и самому не верится, что он носится вокруг пьяной Алёнушки с таблетками и водой. Осталось только опахала прихватить. — Ладно, я пойду, а то ей там совсем плохо станет, ещё заблюет мне всю комнату.

— Так может, чем-то помочь? Давай я…

— Не надо, она стесняется. Я ее и так еле как отговорил тащиться домой.

— О, Господи, нашла чего стесняться?! — закатывает мать глаза. Шувалов хмыкает на все сто согласный, но, как говорится, у каждого свои заскоки.

— Всё, я пошёл, — подхватив поднос и тазик, бросает Борька напоследок.

— Сынок, — несётся ему вдогонку, — ты, пожалуйста, будь помягче. Алёнка — замечательная девочка и очень ранимая к тому же…

— Мам, ради бога! — поморщившись, отмахивается Боря и спешит в свою комнату.

Достали его эти нравоучения. Он, конечно, с Алёной повёл себя отнюдь не по-джентльменски, но и в монстры его записывать рановато.

С этой мыслью он входит к себе в комнату. Глазкова, скрючившись, сидит на краешке кровати, уронив лицо в ладони.

— Че, хреново совсем? — поставив рядом с изголовьем таз, подходит Шувалов к ней и протягивает воду с активированным углём. — Давай, выпей, может, ещё не поздно. Свяжет.

Алёнка, морщась, послушно выпивает и возвращается в прежнюю позу.

— У меня в голове какая-то карусель, — мученически выдыхает она.

— Ложись, скоро полегчает, — укладывает ее Борька. Глазкова пытается сопротивляться, неся какой-то бред про неудобно и некрасиво. Шувалов едва сдерживает очередную вспышку гнева, глядя, как она облизывает свой соблазнительный рот, елозит ногами по матрасу, то и дело выставляя напоказ трусики, даже не подозревая, что доводит Борьку до ручки. Он чувствует себя натуральным извращенцем и озабоченным придурком.

«Она ведь пьяная в дупель!» — напоминает он себе, но от этих напоминаний как-то ни холодно, ни жарко. Кровь кипит, в голове туман, а в штанах так тесно, что хоть вой.

Хочет он эту девчонку, хоть пьяную, хоть трезвую хочет и все тут. Поэтому от греха подальше собирается в очередной раз смыться пораньше. Благо, ночью надо дела порешать.

— Так, я сейчас еще воды тебе принесу, вот тут таблетки, тут таз, тут пульт от телевизора. Спи, приходи в себя, ни о чем не переживай, тете Вере я передам, чтобы сказала твоим родителям, что ты отравилась. Мать периодически будет к тебе заглядывать. Если что, зови ее, не стесняйся. В общем, будь, как дома, — подытоживает он и разворачивается, чтобы уйти, но Алёнка вдруг хватает его за руку.

— Борь, — шепчет на выдохе. Шувалов, замерев, пропускает удар. От ее прикосновения кожа воспламеняется, а от взгляда внутри все скручивается жгутом.

Так она смотрит, с такой мольбой, когда, помедлив, едва слышно добавляет:

— Не уходи, пожалуйста.

Борька тяжело сглатывает, не зная, что сказать. Отказаться бы надо, но как, когда она вот так — через гордость и обиду, а то и через всю себя переступает.

Не может он, не получается, хотя, по сути, не его это проблемы и вообще сто лет ему не надо. Но, тем не менее, тяжело вздохнув, молча, садится на край кровати и, не выпуская ее руки из своей, так же шепотом обещает:

— Хорошо, не уйду.

Алёнка судорожно выдыхает и легонько сжимает его пальцы, будто благодаря. Борьке становиться неловко. Откашлявшись, он отводит взгляд. Тишина и невозможность придумать тему для разговора давит.

И зачем он только на это подписался?! Как будто он ей что-то должен, как будто это он ее обманул.

— Может, тогда фильм посмотрим? Или тебе совсем хреново? — не в силах выносить неловкое молчание, предлагает Борька и, не дожидаясь ответа, подходит к полке с кассетами. — Что поставить? Есть «Криминальное чтиво», «Гаттака», «Люди в черном», «Леон»…

— «Маску» с Джимом Керри, — обрывает его Алёнка на полуслове и, словно испугавшись собственной наглости, нерешительно добавляет, — если ты не против, конечно.

О, Шувалов очень даже против! Вскипает моментально, вспомнив, как они планировали с «Машкой» один из таких вечеров. До зуда хочется высказать Алёнушке все, что он думает о ее манипуляциях, но смотрит в чёрные, испуганные и в тоже время полные надежды, глаза, и резкие слова застывают где-то на самом кончике языка.

Перед глазами стоит девчонка из писем, которую не принимал коллектив, и у Борьки внутри все сжимается.

Да, он зол, и его бесит, что она давит на запрещенные кнопки, но снова быть в числе тех, кто бесконечно обижал ее своим пренебрежением, ему противно, поэтому, не взирая на внутренний протест, сжимает зубы до скрежета, вставляет кассету с фильмом в магнитофон и резко погасив свет, садится на пол у кровати, всем своим видом выражая недовольство.

Невидящим взглядом он смотрит на приключения Стенли Ипкиса, и с каждой секундой напряженного молчания внутри нарастает разочарование, и злость. Прежде всего, на себя. За то, что не в состоянии справиться со своей обидой и гневом. За то, что не может перебороть себя и дать шанс тому, что так упрямо зудит под кожей, и сейчас сжимается от сожаления, ибо момент испорчен, а вместе с ним и очередная их несбывшаяся мечта. Словно в подтверждение этого, Алёнка тяжело вздыхает и убитым, лишенным всяких красок голосом произносит:

— Прости.

— Это всего лишь фильм, — отрезает Шувалов, ему тошно от самого себя, но справиться с этой льющейся через край желчью, не получается. Глазкова невесело усмехается.

— Я не про фильм. А вообще… Я не хотела, чтобы все так вышло. Если бы можно было повернуть время назад, я бы поступила иначе, хоть и не жалею ни об одном нашем письме. Не буду скрывать, как бы это ни выглядело жалко и смешно, но для меня то было замечательное время, и я благодарна тебе за него, за то, что ты был мне другом, поддержкой и просто человеком, наполнявшим мою жизнь яркими красками. Прости, что не стала таким человеком для тебя и причинила боль! Мне жаль, мне очень-очень жаль.

Ее голос срывается, а у Борьки в горле застывает колючий ком. Если бы она только знала, что не просто наполняла его жизнь красками, а была этой самой жизнью…

Сказать бы, но нет, чертова гордость.

Ничего не отвечая, Шувалов продолжает смотреть фильм, стараясь не обращать внимание на приглушенные всхлипы.

К счастью, к заключительным титрам они сменяются размеренным дыханием. Борька аккуратно, чтобы не разбудить, поднимается с пола и замирает над спящей Алёнкой.

Ее заплаканное, осунувшееся личико и поза эмбриона вызывают у него острое чувство вины. Ведомый им, он протягивает руку и нежно проводит тыльной стороной ладони по бархатной щеке и красивым губам. Глазкова открывает глаза, их взгляды встречаются, и мир замирает.

Сам не понимая, что делает, Шувалов, словно загипнотизированный, медленно склоняется над Глазковой, втягивает аромат ее духов и прерывистого дыхания, и задрожав от нахлынувшей жаркой, нетерпеливой волной возбуждения, касается ее губ осторожным поцелуем.

Алёнка же, будто только этого и ждала, со стоном притягивает его за шею и углубляет поцелуй. Приоткрывает рот, и проводит языком по его губам, срывая спусковой крючок. Шувалов зарывается пальцами в ее душистые, пышные волосы и со всем голодом, страстью и злостью набрасывается на нее. Проникает в ее рот языком, заполняет собой все пространство и чувственно вылизывает его изнутри, хмелея от кайфа.

Алёнка, на мгновение растерявшись, тут же включается, и вот они уже, как дикие сплетаются языками, облизывают друг друга, кусают, стонут от наслаждения и нетерпеливо шарят руками по раздражающей одежде. Шувалов, навалившись всем телом, добирается до заждавшейся его груди, грубо сжимает ее через топик, гладит, ласкает, сходя с ума от того, что наконец, дорвался. Глазкова еще так эротично постанывает, что Борька и вовсе дуреет.

Не соображая, что творит, дергает топик вниз, припадает жадно к темно-коричневому, напряженному соску и, нежно облизав, начинает его посасывать. Алёнка выгибается под ним дугой, раздвигает ноги шире, и Шувалов не в силах это игнорировать, касается ее промокших насквозь трусиков, сдвигает их в сторону и просто с ума сходит, от того, какая она там горячая и готовая для него. Глазкова стонет в голос, стоит ему начать ее ласкать, и этот громкий, протяжный стон приводит в чувство.

Господи, что он творит-то?! Он что, ее пьяную собрался трахнуть?! — проносится у Шувалова в голове.

Он мгновенно замирает и с шоком оглядывает зацелованную, совершенно невменяемую Глазкову с раздвинутыми ногами, оголенной грудью и сдвинутыми в бок стрингами.

Надо признать, сексуальней Борька еще никогда никого не видел, но от понимания, что Алёнка абсолютно не соображает, что происходит, его бросает в холодный пот.

Докатился.

Резко отстранившись, Шувалов встает с кровати и, не зная, что сказать, просто набрасывает на Глазкову покрывало от греха подальше и идет к двери. Алёнка смотрит на него ничего непонимающим, ошарашенным взглядом, и это просто добивает.

Выскочив из комнаты, Боря спешит прочь. Его рвёт на части от противоречий.

До утра он меряет нервными шагами задний двор, пытаясь прийти хоть к какому-то решению. Но какое можно принять решение, когда его, с одной стороны, тянет, а с другой — скручивает от злости?

Не в силах найти выход, а главное — взглянуть утром Глазковой в глаза, он снова сбегает. Туда, где не нужно ни за что отвечать; где нет сожалений, воспоминаний и чувств; где каждый день, как последний и кажется, что легкие деньги, алкоголь и беспорядочный секс способны заполнить разрастающуюся внутри пустоту и голод.

Шувалов с головой окунается во все это, да только становится только хуже. Спустя две недели, приехав в клуб на день рождение одного из знакомых пацанов, он понимает это отчетливо, когда сталкивается с решительно-настроенной на разговор Машкой Скопичевской.