Глава 31

— И че, просто ушёл и с тех пор ни слуху, ни духу? — замерев с бокалом вина, недоуменно вскидывает Татка выщипанную до ниточки бровь.

— Угу, слился, как вода в толчке, — не отрывая сосредоточенного взгляда от своего отражения в зеркале, выводит Алёнка идеальную стрелку.

С виду кажется, что ее ничуть не беспокоят Шуваловские заскоки. Ушел и ушел, пропал и пропал. Но это только с виду. Внутри такая буря бушует, что Глазкову до сих пор потряхивает, хотя уже неделя прошла, как Шувалов натуральным образом слинял, оставив ее пьяную и возбужденную переваривать очередной его взбрык.

Господи, такого позорища и облома с ней еще не случалось! Даже будучи пьяной, она едва дышала от стыда и неловкости. Лежала, как дура, со сдвинутыми в бок трусами, мокрая, разгоряченная и ни фига не понимала.

Что это было? А главное — почему так внезапно кончилось?

Некоторое время она еще надеялась, что Шувалов просто вышел подышать, в чувство прийти, а не умотать подальше, но, как всегда, ее надеждам не суждено было сбыться. И будто этого мало, она ещё как-то разом протрезвела, и сон помахал ручкой. Уснула бы и не маялась, но нет. Лежала пялилась в потолок, не зная, что думать и как быть, а утро меж тем стремительно подкрадывалось, приближая очередной неловкий момент.

Алёнка до последнего тянула, боясь выйти из Борькиной комнаты.

Как она тете Любе с дядей Толей в глаза посмотрит, что скажет? Мало того, что напилась до поросячьего визга, так еще и неизвестно, чем тут с Шуваловым занималась. Стыдобища! Почему-то Алёнке казалось, что все сразу всё поймут. А главное, поймут, что Шувалов ее посреди ночи бросил и нашел себе занятие поинтереснее. Глазкова даже не сомневалась, что дома он не ночевал.

И вот как при таких раскладах выйти, и сделать вид, что все хорошо, и она просто случайно тут прикорнула? Учитывая ее видок и состояние, легче сразу повеситься или снова через окно попытать счастье.

Надо признать, идея соблазнительная, но Алёнка не была бы собой, если бы придерживалась политики страуса.

Собрав волю в кулак, она вышла-таки из комнаты и, поминутно краснея и тараторя невпопад, попыталась сохранить лицо. Благо, тетя Люба сама была с хорошего бодуна, и ее мало интересовало происходящее, поэтому Алёнке удалось миновать расспросы и двусмысленные намёки. Однако, легче и радостнее от этого не стало.

Пришла домой, завалилась на кровать и чувство, будто плита бетонная сверху упала. Столько вопросов и ни одного ответа.

Не понимала Алёнка Шувалова, совсем не понимала. Поначалу думала, что он непременно придет поговорить, прояснить ситуацию. Ведь это же все не просто так, не с бухты барахты.

Хотел он ее, еще как хотел! Горел вместе с ней, целовал одержимо, бешено и дрожал от нетерпения, вдавливая в матрас.

Алёнка, вспоминая его ласки, вся мурашками покрывалась. Дурела от одной мысли, что он тоже почувствовал эту тягу, эту сумасшедшую химию и искры, всполохами рассыпающиеся под кожей от одного взгляда; что в нем загорелось что-то ответное, пусть даже похоть.

Оказывается, Глазковой и ее было достаточно, чтобы стать для Шувалова на все согласной. Опьянела она от нее похлеще, чем от выпитого шампанского. Раньше думала, все у неё по-особенному будет, по уму, с человеком, который ее любит, уважает. А в итоге готова была вот так: на одноместной кровати, впопыхах, без каких-либо отношений и определенности, лишь бы только с ним.

Изголодалась она по Шувалову, измучилась. Хотела почувствовать от него — такого озлобленного, упрямого и непреклонного хоть капельку чего-то теплого, нежного. Правда, забыла, что Борька не про «капельки», с ним только тонуть, захлебываться и себя не помнить. И она не помнила, таяла медовой сладостью в его горячих руках и обжигающих ласках, растекалась щедрым концентратом любви, не требуя ничего взамен, отдаваясь ему полностью, каждым вздохом шепча: «бери, всё твоё, для тебя». Вот только ему это все не нужно оказалось. Ушел и с концом, будто между ними ничего не произошло. Так — ерунда, не стоящая внимания.

Алёнка первое время грешила на то, что пьяная была. Шувалов-то хоть и козлина, а все же с правильными принципами. Он бы ни за что не переспал с ней, зная, что она в стельку. Козлиной он был совершенно другого толка. Непонятного такого, бесячего, об которого она сломала весь мозг.

Не получалось у нее, как ни старалась, обелить его и найти какое-то приемлемое для своей гордости объяснение его поступкам. Одна теория разбивалась об другую и в итоге Глазковой пришлось признать, дело вовсе не в том, что она была пьяна или он, просто Шувалову плевать. Не событие это для него, а недоразумение по пьяни. Таких у Шувалова в виду нынешнего разгульного образа жизни много.

Хоть и не спрашивала Алёнка о нем, а постоянно откуда-то слухи доходили. Неприятные, тревожные. Якшался Борька с непонятными типами, проворачивал какие-то мутные дела, а после развлекался на всю катушку: рестораны, бары, сауны и, конечно же, девицы легкого поведения. От всего этого Аленку наизнанку выворачивало. Противно было и обидно, хоть и напоминала себе бесконечно, что ничего ей Шувалов не должен, и не обязан.

— Лёнь, не грузись, — словно почувствовав, какой оборот приняли её мысли, требует Татка. — Давай лучше, намахни бокальчик, и поедем зажигать.

— Не, я с бокальчиками завязала. Меня так колбасило на следующий день, что до сих пор от запаха подташнивает, — открестившись, достает Глазкова из косметички несколько помад на выбор и протягивает подруге. — Какую?

— Красную, — даже толком не взглянув, безапелляционно указывает Татка на стик цвета марсала. — Если не в крови, пусть хоть на губах вино будет, мужиков в штабеля укладывает.

Глазкова хмыкает и, выбражая, по киношному чувственно проводит по приоткрытым губам помадой.

— Во, — одобрительно кивает подруга. — Почаще бы так и все пацаны твои.

— Да ну их, пацанов этих, я танцевать иду.

— Одно другому не мешает. А вот Шувалова твоего и в самом деле пора слать. Че ты в него вообще вцепилась? Мудище же неотесанное! Еще и таскается безбожно. Ты смотри, так дообжимаешься с ним, подцепишь какой-нибудь сифон.

— О, Господи, Татка!

— Что? Ты думаешь, они там ужрутся в саунах и соображают с кем, и после кого пользуют этих шаболд? У нас вон у знакомых родственничек всю семью наградил ЗППП…

Татка пускается в рассказ о непутевом гуляке, Алёнка же, тяжело вздохнув, обхватывает себя за плечи, едва сдерживая дрожь отвращения.

Что сказать? Права подруга: и мудище неотесанное, и потаскун, и придурок, и еще куча цветастых эпитетов в подобном духе. Пора бы уже и в самом деле перевернуть страницу с его именем, перестать ждать, надеяться, но…

Не может Глазкова, не получается, как ни старается, ибо знает, не такой ее Борька. Совсем не такой.

Верный он, преданный, щедрый на чувства и ласку, с открытым, добрым сердцем, мечтами смелыми и в то же время наивными, как розовая воздушная вата. Просто слишком сильно задели они его, унизили, вот и отгородился он стеной грубости, пошлости и жестокости. Так ведь проще, легче, а главное — безопаснее.

Но Алёнка все еще верит, что за всем этим камуфляжем скрывается тот Шувалов, в которого она без памяти влюбилась и которого с таким нетерпением ждала. Потому и цепляется, не может отпустить, сдаться и смириться с мыслью, что все их мечты, и планы так, и останутся на бумаге, ибо где-то в глубине души знает, что Борька — на все тысяча процентов ее человек, ее мужчина, ее та самая вторая половинка: упрямая, взрывная, неотесанная, но бесконечно родная.

— Лёнчик, ну, ты где опять летаешь? — недовольно щелкает Татка пальцами перед ее глазами.

— Да я не выспалась. Лёшке вчера сумари собирали полночи, а у него автобус в семь утра, — ничуть не солгав, выкручивается Глазкова и для убедительности зевает.

— Слава богу отчалил, а то не покурить, не выпить. Полиция нравов, блин.

— Чего это вдруг? У вас же там что-то намечалось, — четко уловив обиду в голосе подруги, удивленно вскидывает Алёнка бровь.

— Ну, намечалось, а потом твой братец понял, что мы для него недостаточно хороши. Курим, понимаешь ли, пьем, честь до свадьбы не храним. Как такую детям в матери брать? — язвит Татка и, поморщившись, тут же отмахивается. — Ой, ладно, не хочу даже про него говорить. Уехал и уехал. Так даже лучше. А то бы все нервы друг другу вымотали. Отношения на расстоянии — чушь собачья. Сплошные истерики и скандалы, а молодость одна, надо жить на полную катушку.

— Везет, — вздыхает Алёнка, — я так легко не могу. Если люблю, то мне хоть расстояния, хоть истерики, хоть трава не расти. С головой вся ныряю, а потом не знаю, как выбраться.

— Потому что ты, Лёнчик, отчаянная, преданная, как собака, хоть в любви, хоть в дружбе. А Шувалов твой — идиотина бестолковая, раз за полтора года так и не понял, что такими, как ты, не пробрасываются.

Алёнка усмехается и сглатывает подступившие вдруг слезы. Таткины слова трогают до глубины души.

— Надеюсь, он еще локти покусает, — продолжает горячится подруга. — Позвала бы с нами Павлушу, отвлеклась бы, глядишь, что и выгорело.

— Ой, нет, не хочу еще и ему голову морочить.

— Да почему сразу голову морочить?! Сложности какие-то выдумываешь на ровном месте. Можно же просто хорошо время проводить, тебе же он вроде нравился?

— Ну, нравился, но…

— Вот и достаточно на первое время, а дальше видно будет. Мужик-то, знаешь ли, ничего так и на тебя конкретно запал. Че тебе еще надо?

Алёнку этот вопрос выводит из себя, словно ей не восемнадцать, а сорок и она упускает последний шанс.

— Че еще надо? — повторяет она раздраженно. — Ну, не знаю… Может, гореть, голову терять, растекаться от одного взгляда. Чтоб сердце, знаешь, из груди выпрыгивало, руки дрожали, а трусы мокрые, хоть выжимай. Чтоб плевать, где, как и когда, лишь бы с ним. Чтоб не «ничего так», а всё, абсолютно всё для меня. Вот так я хочу, Татка. Вот так для меня на полную катушку, а не вот это вот…

Задохнувшись от нахлынувших цунами эмоций, Аленка замолкает, Татка же несколько секунд ошарашенно хлопает ресницами, но быстро приходит в себя.

— Тогда, тем более, надо Павлушу в оборот брать, — хлопнув в ладоши, резюмирует она.

— Боже, ты неисправима! — смеется Аленка.

— А что? Конкурентная борьба хорошо мотивирует, а то так ты своего Шувалова будешь до пенсии ждать.

— Ой, поехали уже в клуб.

— Я серьезно вообще-то. Давай, позвоним?

— По-е-ха-ли, — подхватив сигареты с кожаной курткой, подталкивает Алёнка уже изрядно окосевшую Татку к двери.

— Я не закончила, — возмущается Романчук, пытаясь попасть ногой в свои лодочки на высокой шпильке.

К счастью, им попадается любвеобильный таксист-таджик, моментально влюбившийся в светловолосую Татку и всю дорогу обещающий «красЫвой дЭвочке красЫвую жЫзнь». Пока он сыплет комплиментами, а Татка отбивается, как может, Алёнка помирает со смеху.

В клуб они приезжают на позитиве, готовые зажигать до утра. На входе их встречают девчонки из Дома Творчества со своими парнями. Они быстро организовывают стол, и вот уже через полчаса шампанское льется рекой, с губ не сходит улыбка, ноги приятно гудят от танцев, а на душе почти легко, пока Алёнка не натыкается рассеянным взглядом на Машку Скопичевскую.