Глава 32

Глазкова узнаёт ее сразу же. Смотрит и в который раз морщится. Не от зависти и чего-то эдакого. Машку она красавицей не считала, разве что хорошенькой. А так… ни фигуры, ни роста, ни очарования. Дерганная вся какая-то, наигранная, причем играла настолько бездарно, что становилось смешно. Однако, как бы там ни было, а Шувалова чем-то взяла. И надо полагать, чем-то, что Алёнке совершенно несвойственно.

Всё в Скопичевской было полной противоположностью Глазковой и, с одной стороны, это радовало: быть даже отдаленно похожей на эту курицу, Алёнке совсем не хотелось, а с другой — удручало. Шувалову-то такой наборчик явно по душе. Хотя черт его разберет этого барана упертого. Как вообще можно в такое втрескаться?

— Может, она в кровати такого жару дает, что твой Шувалов себя не помнит, — делится Татка своими соображениями, когда Алёнка, не выдержав, показывает ей Машку.

— Да ну-у, как-то это примитивно совсем.

— А мужики, Лёнчик, народ вообще крайне примитивный, за исключением твоего братца, — иронизирует подруга и с важным видом закуривает.

Алёнка тяжело вздыхает и следует ее примеру. Холодок ментола перебивает разливающуюся на языке горечь, а дым заполняет поселившуюся в груди пустоту.

Весь следующий час Глазкова с брезгливостью и отвращением наблюдает за Машкой.

Та сидит в компании каких-то взрослых, уже изрядно выпивших мужиков и потрепанных девок, и все время куда-то нервно поглядывает. Алёнка пытается проследить ее взгляд, но обзор закрывает колонна, подпирающая балкон второго этажа клуба.

Когда мужик, которого Скопичевская обхаживает весь вечер, напивается до состояния «мордой в салат», причем буквально, с Машки слетает маска милой, услужливой халдейки.

Забыв про своего спутника, она уже не просто поглядывает за колонну, а сверлит настойчивым взглядом и, в какой-то момент резво подскочив, несется в сторону туалета. Алёнка удивленно вскидывает бровь, глядя на такую прыть, да так и застывает, поняв, за кем Скопичевская погналась. Эту мощную, тяжеловесную фигуру и бритый под ноль затылок, возвышающийся над толпой, ни с кем не спутаешь.

Сердце тут же проваливается в желудок, и по телу проходит нервная дрожь. Алёнка тяжело сглатывает и, не замечая никого, словно сомнамбула поднимается, готовая последовать за Шуваловым и Скопичевской.

— Лёнь, ты куда? — окликнув, вперяет в нее Татка обеспокоенный взгляд.

— В туалет, — отвечает Алёнка на автомате, продолжая горящим взглядом сверлить широченную спину Борьки.

— А-а, ну, щас подожди, сумочку возьму…

— Да я сама схожу.

— Какое сама?! Столько дебилов бухущих. Щас пойдем, — жестом останавливает ее Татка и, шаря по дивану в поисках злосчастной сумочки, успевает опрокинуть в себя остатки шампанского прямо из бутылки.

— Да пойдем уже, — нетерпеливо выхватывает ее Глазкова, отчего подвыпившую Татку слегка заносит.

— Эй, полегче, я чуть без зубов не осталась, — пьяное возмущается она, но Алёнка уже не слушает, прет напролом.

Спроси ее, зачем она рвется вслед за опостылевшей парочкой, вряд ли ответит. Внутри все дрожит от какого-то безотчетного страха, и кажется, если она сейчас что-то не сделает, то произойдет непоправимое. Однако, подойдя к двери мужского туалета, застывает в нерешительности и под недоуменным взглядом Татки обессиленно признается:

— Там Шувалов… со Скопичевской.

Подруга несколько долгих минут переваривает новость, а потом, икнув, подытоживает:

— Зашибись! И че ты хочешь, испортить им малину?

От столь недвусмысленного предположения у Алёнки сжимается в груди, стягивает в тугой, огненный узел.

— Я не думаю, что… «малину», — неуверенно возражает она и тут же в отчаянье выдыхает. — Блин, не знаю!

— Так, понятно, стой тут, — моментально берет Татка дело в свои руки и смело толкает обшарпанную дверь.

— Куда? — спохватившись, шипит Алёнка, пытаясь удержать пьяную подругу, но та уже вошла в раж. Быстро оглядев на удивление пустое пространство, Татка хватает отчаянно жестикулирующую Глазкову и затаскивает в ближайшую кабинку, аккурат, рядом с кабинкой, занятой Шуваловым и Скопичевской.

Алёнка хочет возмутиться и высказать все, что думает о такой глупости, но тут слышит металлический, едва слышный голос Борьки:

— Я тебе всё сказал, с дороги уйди!

— Не уйду! — решительно заявляет Скопичевская. Дальше слышится какая-то возня и шумное дыхание. Алёнка тяжело сглатывает и едва не подскакивает, когда Шувалов рявкает:

— Да прекрати ты цирк устраивать!

— Я не уйду, пока мы не поговорим.

— Два года было на разговоры, но ты, как крыса забилась в угол…

— Да, забилась! — повышает Скопичевская голос. — Потому что твой Гладышев угрожал, обещал натравить на меня всю интернетовскую шантропу! Ты хоть в курсе, как твой дружок со мной обращался?!

— Да пошла ты на хрен! — обрывает ее Шувалов. — Не надо мне тут про Гладышевские угрозы заливать. Ты шляться начала сразу, как я уехал. Че думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, мне не рассказали, как ты подставляла всем и каждому в том кафе?

— Я не…

— Заткнись, сука! Кто тебя трахал и за сколько, каждая собака в этом городе знает, так что лучше молчи, не выводи меня.

— Всё не так! — кричит Машка и тут же срывается на плач. — Юсь, пожалуйста, выслушай меня… У меня, правда, не было выбора: мама запила, долги росли…

— Вон пошла! — отрезает Шувалов и, судя по всему, оттолкнув ее, стремительно выходит из кабинки. Да только у Скопичевской, будто спусковой крючок слетает.

— Ну, прости меня! Прости, ради бога! Я — дура, знаю! Прости! — рыдая, хватает она его за руку, но Шувалов брезгливо стряхивает ее, как какую-то мерзость.

Алёнка с Таткой через небольшую щель смотрят на весь этот концерт глазами по пять копеек.

— Отвяжись, я тебе сказал! — рычит Борька и делает шаг к двери, но Скопичевская не сдается, снова цепляется за его футболку и ревет навзрыд.

— Юсечка, милый мой, родной, пожалуйста, не уходи! Знаю, я тебе очень больно сделала, но, пожалуйста, выслушай! Дай мне шанс, я без тебя не могу, я загибаюсь! — тараторит она и лихорадочно целует его, куда придется.

Шувалов ошарашенно замирает на мгновение в то время, как в Алёнке закипает ярость. Хочется выйти и переломать этой актрисе Погорелого театра все ручонки.

— Ты, блин, серьезно? — вырывается меж тем у Шувалова смешок, созвучный мыслям Глазковой. Несколько секунд Борька во все глаза смотрит на Скопичевскую, а потом грубо оттолкнув ее от себя, повышает голос. — Ты совсем что ли идиотка? Гуси летят? Думаешь, я это дерьмо схаваю?

— Не думаю.

— Тогда какого хрена тебе надо? Че ты прицепилась?

— Да потому что не могу без тебя! Не живу я! — продолжает Машка свой дешевый спектакль. Алёнка, обалдевая от него, шокировано качает головой, зато Татке на пьяную голову весело. Утыкается Глазковой в шею и хрюкает от едва сдерживаемого хохота. К счастью, Шувалову тоже смешно, иначе их бы засекли.

— Неужели?! Два года жила, похрен было, а тут занемогла! — издевательски хохочет он.

— Ты ничего не знаешь! Не знаешь, как я тут выживала! — огрызается Машка, захлебываясь слезами.

— Да мне плевать! — рявкает он. — Ты кому тут вообще че пытаешься доказать, я не пойму? Думаешь, я расчувствуюсь и скажу: «ох, ты же моя лапушка, настрадалась, трудилась в поте лица за краюшку хлеба, света белого не видела»? Кормилицу-то не стёрла, бедолага?

— Смейся, сколько хочешь. Издевайся, но… у меня действительно не было выбора…

— Выбор есть всегда, и ты его сделала, так что живи теперь с ним, а от меня отвяжись! Идиота Юсика, готового свернуть себе горб, чтобы тебе сладко жилось, больше нет. Неужели ты реально думаешь, что я тебя после всей этой толпы немытой приму, и мы заживем, как ни в чем не бывало? Ты либо меня вообще за дебила держишь, либо сама дура, каких свет не видывал!

— Да, я дура! — заходится Скопичевская в новом приступе слез. — Прости меня! Пожалуйста, я прошу тебя, прости меня! Я совершила чудовищную ошибку, но я все исправлю. Клянусь, я все ради тебя сделаю. Хочешь, на колени перед тобой встану, только не уходи!

И она в самом деле опускается перед Шуваловым на колени и, уткнувшись ему в ноги, воет на весь туалет.

У Алёнки мороз по коже пробегает от того, насколько это все отвратительно, но главное — от презрения и ненависти в Шуваловском голосе. Оказывается, с ней он ещё по-божески себя вёл, а тут просто мрак…

— Встань! Совсем что ли ополоумела?! — рявкает он и раздраженно пытается отцепить Машку от своих ног, но она цепляется ещё крепче.

— Совсем! — орет истерично. — Люблю тебя, потому что! До сих пор люблю! И ты меня тоже любишь, иначе так не злился бы.

Она ревет навзрыд, а Шувалов просто звереет. Отпихивает ее грубо, отчего она всем телом оказывается на грязном, затоптанном полу, но Борька тут же, едва не сплюнув рядом, поднимает ее на ноги и, встряхнув, цедит дрожащим от бешенства голосом:

— Приди в себя, идиотка! Приди, наконец, в себя! Я понимаю, тебе пинка дали, и кровь из носа надо пристраивать свою жопу, но будь ты хоть немного человеком! Хоть немножко в себе гордости, достоинства заимей! Ты че же скотина-то такая?! На тебя же смотреть противно! Меня воротит от тебя! Просто, блядь, во-ро-тит! Я тебя ни то, что любить, я тебе в рот побрезгую дать! И мне абсолютно похер хоть ты на колени встанешь, хоть в монастырь уйдёшь, хоть тебя святой Магдалиной признают. Мне похер, поняла меня?! Если ты еще хоть раз такой концерт закатишь, клянусь, я тебе такую «любовь» покажу, ты у меня пожалеешь, что на свет родилась!

Сказав все это, он отталкивает Скопичевскую от себя и, широким шагом преодолевая расстояние до двери, хлопает ей со всей дурью.

Шокированные Алёнка с Таткой подпрыгивают на месте, а Машка в очередной раз стекает на пол и воет белугой.

— Охренеть, ну и шоу! — резюмирует Татка, но Алёнка пропускает это мимо ушей. Потрясенная до глубины души, она смотрит на трясущуюся, словно промокшая собачонка, Скопичевскую и морщится, как от зубной боли. Настолько это выглядит жалко и неприглядно. Не выдержав, Глазкова открывает кабинку и под недоуменным взглядом Татки, подходит к Машке.