Глава 33

— Что ты делаешь? — шипит подруга.

Если честно, Алёнка и сама не знает. Скопичевскую ей ничуть не жаль, более того, где-то глубоко внутри теплыми, приятными водами разливается удовлетворение, хотя Глазкова никогда раньше не замечала за собой злорадства, но, наверное, это в большей степени чувство справедливости.

Как ни крути, но Машка своей назойливостью заслужила подобную отповедь. И все же уйти, когда любой окосевший придурок может воспользоваться ее истерикой, Алёнке претит, поэтому, невзирая на Таткины возмущения, тяжело сглатывает, глядя на светлую макушку Скопичевской, и сквозь зубы цедит:

— Вставай.

Машка не сразу понимает, что обращаются к ней. Поднимает зареванное лицо с размазанной по щекам тушью и недоуменно смотрит на Глазкову. Аленка едва сдерживается, чтобы не поморщиться. Вблизи Скопичевская выглядит просто ужасно. Какая-то, как непромытая, хотя вроде бы блондинка, и кожа светлая, а отдает не свежестью, зачуханностью.

Алёнку в сотый раз передергивает, Машка же, все еще глядя на Глазкову, как баран на новые ворота, грубо хрипит:

— Ты кто?

— Конь в пальто! Вставай. Хватит сырость разводить, иди умойся, — отрезает Глазкова раздраженно, начиная жалеть, что не послушалась подругу и пошла на поводу у своих слишком уж правильных принципов.

Как ни странно, Скопичевская на резкий тон не обращает внимания. Кое-как поднимается на своих высоченных каблучищах и, одернув короткую юбчонку, пошатываясь, подходит к раковине.

— Козлина! — выплевывает она, глядя на свое затрапезное отражение женщины трудной судьбы.

Аленка хмыкает. С Машкой она, конечно, согласна: Шувалов — то еще парнокопытное, но Скопичевской ли обижаться? На что она вообще надеялась? Неужели совсем Борьку не знает?

Пока смывает следы своего позорного спектакля, Алёнка смотрит на ее сгорбленную спину и жуткие, проступающие неровным ландшафтом, позвонки. Глазкову мучают сомнения, стоит ли лезть и что-то говорить? Разумная часть говорит, что не ее это дело, Шувалов сам разберется, но в душе до сих пор такая буря бушует, что разум быстро сдает позиции, стоит только Машке выпрямится и, не отрывая взгляда от своего отражения, по-свойски попросить, словно они с Таткой — ее закадычные подружки:

— Девки, дайте чем-нибудь губы намулевать и сигу. Курить хочу — пипец!

Татка шлет Алёнке красноречивый взгляд «Не вздумай!», Глазкова едва заметно кивает. Делиться со Скопичевской чем бы то ни было она не собирается, Шувалова хватает за глаза.

— Ну? — оборачивается меж тем Машка, вытаращив свои огромные глазищи с такой явной претензией, будто девчонки ей уже по гроб жизни должны. Татка с Алёнкой несколько секунд охренивают с такой супер-способности в момент запрыгивать на шею любому, кто имеет несчастье предложить помощь, однако, недоумение быстро сменяет негодование.

— Баранки гну, — ледяным тоном, пресекает наглеж Татка и демонстративно закуривает.

— В смысле? Я чет не поняла. У вас какие проблемы? — моментально окрысившись, тоном бывалого братка наезжает Скопичевская. Вот только нервно забегавшие глазенки портят образ матёрой девки.

«Господи, какая же жалкая дура!» — мысленно усмехается Алёнка, вслух же спокойно произносит:

— У нас никаких проблем нет, а вот у тебя будут, если ты не отвяжешься от Шувалова.

— Чего? — вырывается у Скопичевской ошарашенный смешок.

— Ты слышала, — все также, без эмоций парирует Алёнка. Машка продолжает нервно смеяться, переваривая новость, но смех быстро сходит на «нет», и на лице проступает злость.

— Да что ты говоришь?! Слышь, курица, ты кто вообще такая, чтобы вмешиваться в мои отношения с ним?

Татка давится дымом от столь борзого выпада, а Алёнка, ничуть не удивленная, снова усмехается. Ничего не говоря, она медленно, глядя на Машку с высоты своего роста, делает к ней шаг, отчего та сразу же меняется в лице. Поджимает губы и, вздернув подбородок, с вызовом смотрит Глазковой в глаза.

— Кто я такая — не твое дело. Это, во-первых, — цедит Алёнка, давя Машку ростом. Скопичевская пытается что-то возразить, но Глазкова повышает голос. — Во-вторых, на «слышь» обращайся к браткам, с которыми якшаешься, а с нормальными людьми научись общаться на нормальном языке, иначе они заговорят на твоем, и тебе это не понравится. И в-третьих! — жестом прерывает она очередную попытку Скопичевской вставить свои пять копеек. — Еще раз повторяю, выкинь из головы любые планы на Шувалова. Я понимаю, ты наверняка рассчитываешь, что он в силу принципов и хорошего воспитания он ничего тебе не сделает, а вода и камень точит, вот только я не так хорошо воспитана, и точить этот камень не позволю. Тебя, кажется, в прошлый раз сильно напугали Гладышевские предупреждения. Если думаешь, что с возвращением Борьки, они потеряли силу, то ты глубоко заблуждаешься. Продолжишь в том же духе, и встретишься с ребятами из интерната.

— Типа напугала, да? — ядовито усмехнувшись, не сдает Машка позиций, более того, делает шаг вперед и все с той же противной ухмылочкой, уточняет. — Реально думаешь, что за мной никого нет?

— Тут и думать не надо, достаточно было увидеть тебя в соплях на зассаном полу.

— Да пошла ты, овца! Какого хрена тебе надо? — не в силах больше контролировать свою злость и напряжение, срывается Машка.

— Я тебе уже сказала, что мне надо, но для пернатых, так и быть, повторю — с этого дня Шувалов в прошлом! И, если еще раз ты свой поганый язык распустишь, я тебя окуну башкой в унитаз, где ей самое место. Нас двое, ты — одна. Соображаешь?

— Ты, блядь…

— До тебя не доходит? — делает Глазкова шаг. Скопичевская тут же отшатывается и дрожащим от бессильной злобы голосом, цедит:

— Да ты вообще в курсе, с кем связываешься? Меня в зале ждёт серьезный мужик, я ему только скажу, и от тебя тут же мокрого места не оставят, поняла?

Наверное, стоило бы напрячься хотя бы для вида, но Алёнке становиться смешно от столь глупого бахвальства.

— Неужели? — весело улыбнувшись, издевательски приподнимает она бровь. — То-то я и вижу, ты в Шувалова так отчаянно вцепилась, наверное, потому что «серьезным мужиком» обзавелась.

— Слушай сюда…

— Нет, это ты слушай! — не в силах больше вести этот идиотский разговор, обрывает Аленка. — Можешь, сколько душе угодно, корчить из себя успешную и доказывать внезапно-проснувшуюся любовь спустя два года молчания, но все тут прекрасно понимают, что ты просто в жопе и всеми правда, и неправдами пытаешься быстренько пристроиться. Так вот не получится! Подыщи себе жертву по зубам, иначе останешься без них.

Несколько долгих секунд они со Скопичевской ведут немой поединок, глядя друг другу в глаза, но в итоге Машка отступает.

— Короче, я без понятия, откуда ты нарисовалась, и че тебе надо, но кто и с чем останется, мы еще посмотрим, — выплевывает она и стремительно направляется к двери, открыв которую, замирает, и бросает напоследок. — Совет тебе: не расслабляться, мы с тобой еще не закончили.

Дверь в очередной раз со все дурью захлопывается, и девчонки остаются одни.

— Ну, и за фигом тебе понадобилось вести с ней разговоры? — тут же обрушивается Татка. — Шувалов и без твоей помощи прекрасно справляется. Зачем ты полезла? Ты же знаешь, такие мартышки озлоблены до невменяемости. Да она теперь из трусов выпрыгнет, но устроит какую-нибудь пакость! И хорошо, если пакость, а то ведь можно и по полной загреметь! — распаляется подруга, вызывая у Алёнки озноб по коже.

Что сказать? Глазкова понимает всю глупость своего вмешательства, но ей стыдно признаться в этом, потому что тогда придется признаться и во всем остальном: в неуверенности своей, ревности, в страхе и отчаяние, которые она с лихвой прожила, пока слушала разговор Шувалова со Скопичевской.

Да, сегодня он ее послал, отстоял себя и свою гордость, но это не значит, что ничего больше не чувствует к Машке. Упрямый просто до безумия, однако, как уже говорилось, вода и камень точит, а Скопичевская может быть очень настырной, когда дело касается возможности взобраться кому-то на шею и в штаны.

Выдержит ли Шувалов ее штурм, Глазковой проверять не хотелось. Не зря ведь говорят, первая любовь не ржавеет, а Алёнка слишком устала от этой борьбы с образом Машки, незримо-стоящим все эти два года между ней и Шуваловым.

— Слушайте, девки, ну вы че там разобрались или нет? Полчаса уже стоим тут? — заглядывает в туалет какой-то мужик, прерывая вошедшую в раж Татку и ход Алёнкиных мыслей.

— Да выходим уже, не ной, — отмахивается Романчук и, подхватив Алёнку под локоть, бурчит себе под нос, выходя в зал. — И пяти минут не простоял, а уже какие-то полчаса выдумал.

— Я даже не заметила, что кто-то в туалет заглядывал, — удивленно отзывается Глазкова.

— Так вы с таким жаром собачились, что и на армагеддон бы не обратили внимания.

— Ой, ну не преувеличивай.

— А что мне преувеличивать? Говорю, как есть…

Так, препираясь, девчонки идут к своему столику. Алёнка отвечает на автомате, изо всех сил стараясь не выискивать Шувалова в толпе, изнутри ее пробивает нервная дрожь, природу которой Глазкова не понимает. То ли дело в Машкиных угрозах, то ли в том, что Шувалов где-то рядом, то ли во всем сразу.

Чтобы хоть как-то унять противный мандраж, она вопреки собственным установкам, выпивает рюмку водки.

Беленькая растекается по венам приятным, расслабляющим теплом. Мандраж проходит, да только спокойнее не становиться, напротив алкоголь начинает подстегивать на какие-то совершенно необдуманные действия. Поэтому, заметив, что столик, за которым сидела Скопичевская со своей компанией, опустел, Алёнка предлагает ребятам пересесть, аргументируя тем, что ближе к бару и танцполу, но, конечно, Романчук на мякине не проведешь. Она прекрасно понимает, зачем подруге понадобился сей переезд. Однако, вслух ничего не говорит, только неодобрительно качает головой.

Алёнке становиться не по себе, а пересев и взглянув в сторону Шуваловского столика, и вовсе жалеет, что пошла на поводу у проклятого импульса.

Слишком это больно после всего произошедшего между ними, в очередной раз видеть, как Шувалов обнимает другую девушку, и методично накачивается из-за Машки.

Чтобы понять это, достаточно заметить его отсутствующий, смотрящий куда-то внутрь себя взгляд и ходящие ходуном желваки. Шувалов настолько весь в себе, что не замечает, когда ему что-то говорят. Он просто на автомате кивает и пьет. Рюмка за рюмкой. Рюмка за рюмкой, словно пытаясь потушить внутри себя пожар.

У Алёнки, глядя на эту безмолвную агонию, разрывается сердце.

Ей больно. Чертовски больно, что ее любимый человек страдает. Страдает из-за другой, и все, что остается — это молча смотреть и умирать вместе с ним, не в силах что-либо изменить.

Вот только у Алёнки, молча, не получается. Накрывает бессильной злостью и, намахнув еще одну рюмку, Глазкова решительно идет к Шувалову, пока Татка отжигает на танцполе и не может ее остановить.