Глава 13. Уроки арлезийского
Несколько дней пролетели как предрассветный сон — в сладкой ленивой истоме, охватившей Айлин целиком. Просыпалась она на рассвете, но позволяла себе немного поваляться в постели, читая роман о приключениях дона Исидро Гвальтерио Розалиндо-и-Ортега, немножко торговца, немножко разбойника, немножко бретера и самую малость контрабандиста. В общем, образцового арлезийца!
В каждой главе благородный дон учинял какое-нибудь безобразие, живо напоминавшее Айлин Академию, Воронов и встречи с Аластором. Роман ей посоветовал Кармель как лучший способ выучить язык, и оказалось, что следить за приключениями дона Ортеги действительно не просто увлекательно, но и полезно. Читала Айлин вслух, и Амина комментировала истории про неунывающего арлезийца с присущей ей пылкостью, то возмущаясь, то радуясь, то переживая за него, как за родного, а между делом поправляла произношение и подсказывала непонятные слова. Ну и самые сложные обороты, с которыми Айлин не могла разобраться даже с помощью Амины, во время завтрака объяснял Кармель, добавляя к ним какую-нибудь интересную историю — разумеется, тоже на арлезийском!
После завтрака Айлин с Кармелем отправлялись купаться и проводили возле моря два-три часа, пока солнце не вставало слишком высоко. Смуглую кожу магистра оно опалить не могло, но Айлин предпочитала не рисковать и ближе к полудню возвращалась в Вуаль, чтобы утолить волчий аппетит и смыть морскую соль. После обеда Кармель фехтовал с Алонсо в небольшом дворике-патио, закрытом со всех сторон от солнца старыми апельсиновыми деревьями, и Айлин сначала устраивалась на скамье неподалеку, делая вид, что читает, а на самом деле исподтишка любуясь восхитительным зрелищем — двое мужчин, одетых одинаково, да и внешне весьма похожих, яростно рубились на саблях, играли мускулы под белоснежными тонкими рубахами, сверкала сталь, блестели заплетенные в короткую косу черные волосы…
После тренировки оба прямо на площадке опрокидывали на себя по ведру воды, рубашки и штаны прилипали к телу, и вид становился возмутительно прекрасным! Алонсо, подмигнув Кармелю, куда-то исчезал, и магистр, улыбаясь, подхватывал Айлин на руки и уносил… на дополнительные занятия по арлезийскому, разумеется! Во всяком случае, задыхаясь от наслаждения под его поцелуями и ласками, она постоянно слышала горячий хриплый шепот, который рассказывал такое…
И потом, когда они лежали, обнявшись, обнаженные, влажные от любовного пота, и Айлин дышала упоительным запахом сильного мужского тела, а Кармель гладил ее и перебирал волосы… она, конечно, готова была признать, что арлезийский — самый прекрасный язык на свете, и следует заниматься им как можно чаще, дольше и старательнее!
Потом Кармель все же уходил, и в спальне появлялась Амина, которая уводила Айлин освежиться в купальне, делала ей массаж, натирала тело маслом, расчесывала с какими-то снадобьями волосы, подпиливала и полировала ногти на руках и ногах. Айлин, которой никогда в жизни не случалось так изощренно ухаживать за собой, к собственному удивлению, блаженствовала от этих процедур и вспоминала Иоланду, наконец признав, что подруга была права, и в «женских штучках» много полезного и приятного.
Чтобы в это время ей не было скучно, в купальню приходила молоденькая милая Альдонса, внучка управляющего, и, явно гордясь такой важной миссией, читала Айлин вслух… да-да, все про того же самого дона Ортегу, потому что слушать куртуазные стихи, принесенные было Альдонсой, Айлин наотрез отказалась. Все равно никто не умеет читать стихи лучше Кармеля!
Как-то она спросила, что в это время делает хозяин дома? Оказалось, что проводит время в кабинете! Айлин поинтересовалась у самого магистра, думая, что тот занимается хозяйственными делами, но Кармель ответил, что управление поместьем и арлезийскими владениями полностью передоверил дону Жоану, а сам, пользуясь отдыхом от дел гильдии, пишет учебник по магии разума. Ну и еще кое-что личное…
— Стихи? — с предвкушением поинтересовалась Айлин.
— И стихи тоже, — улыбаясь, ответил Кармель. — Но вдохновение, признаюсь, посещает меня не так уж часто, а в его отсутствие я понемногу добавляю заметки в монографию — труд всей моей жизни. Помнишь, я тебе о ней рассказывал? «О человечности божественного»…
— Когда-нибудь я обязательно ее прочитаю, — пообещала Айлин. — И постараюсь понять… Даже наверняка пойму, ты ведь так интересно рассказываешь, что даже самые непонятные и сложные вещи становятся ясными!
— Благодарю, моя донна! — снова улыбнулся ей Кармель. — Поверь, это лучший комплимент, который можно сказать преподавателю. А если хочешь почитать что-нибудь из моих работ, не дожидаясь окончания монографии, могу предложить «Краткую историю Эдора», которую я писал для Белого факультета. У нас ведь историю изучают углубленно, а не как на других курсах.
— Краткая — и углубленно? — не поняла Айлин. — Это как?
— Это потому, что любое описание исторических событий будет кратким, неполным и односторонним просто по определению, — усмехнулся магистр. — А сама книга довольно объемна, и там есть любопытные главы про Чину, Халифат и Порту, ты же любишь читать об этих странах. Ну и Дорвенант в лицах, разумеется, причем не только про Три Дюжины, чем грешит большинство других официальных источников. Конечно, — лукаво улыбнулся он, — с историей дона Ортеги этой книге не сравниться…
— Хочу! — немедленно заявила Айлин. — Вот про Ортегу дочитаю — и сразу возьму твою «Краткую историю»! И вообще пора библиотеку проверить, ты мне обещал чинские трактаты о любви!
За разговором как-то незаметно вышло, что вместо садовой скамейки Айлин оказалась у Кармеля на коленях, а его руки — у нее на талии. Вспомнив, что она, вообще-то, еще и боевик, Айлин немедленно воспользовалась столь выгодным стратегическим преимуществом, закрепила его и принялась захватывать дальнейшую инициативу. Инициатива, по чистой случайности, располагалась немного ниже широкого пояса Кармеля, но в саду уже стемнело, а скамейка стояла далеко от дорожки, так что случайных свидетелей Айлин не боялась. Да и Пушок, лежащий неподалеку, предупредит, если что.
— Боюсь… моя донна… если мы еще и трактат… возьмем… — Дыхание Кармеля становилось все более рваным, но гарнизон еще держался, и Айлин удвоила усилия. — То не покинем спальню… до самого… бала… А тебе еще платье… и украшения мерить…
— Платье?! Украшения?! — Айлин вскочила с его колен, мигом забыв свои коварные планы и диспозиции, но магистр почему-то разочарованно застонал и обругал себя болваном.
Шепотом, по-арлезийски и очень хрипло.
— Бал… — растерянно повторила Айлин и поняла, что совсем забыла.
Непростительно и позорно для благородной леди, донны… да кого угодно!
А ведь приглашение пришло уже три дня назад, и бал… послезавтра! Немыслимо малый срок по меркам Дорвенанта, где нужно время, чтобы заказать платье, но Кармель объяснил, что это так называемый семейный бал, на котором по этикету допускается появление дам в нарядах, уже предъявленных ранее обществу и лишь слегка переделанных и освеженных. Ленточки, к примеру, можно заменить или кружевную мантилью подобрать другую… В общем, на таких балах этикет чрезвычайно снисходителен, именно потому, что собираются там родственники, друзья и просто знакомые определенной семьи, а обстоятельства и возможности у гостей бывают различными.
И потом добавил, что Айлин как раз не стоит волноваться, потому что всю подготовку он берет на себя. За платьем можно послать к Элоизе, она с радостью поможет, а украшения следует подбирать уже к наряду.
И вот это платье привезли из Дорвенанта! Для первого бала, где Айлин сможет появиться рука об руку с Кармелем и в качестве его невесты!
Она вспомнила приглашение — широкий темно-синий конверт с фигурной полосой в виде золотых волн и бегущего по ним золотого же кораблика, который показался ей знакомым. Витиеватую надпись послания Кармель ей перевел — Айлин пока еще не слишком хорошо разбирала рукописный арлезийский текст.
«Семейство Даморро выражает надежду увидеть благородного дона Кармеля Роверо и его прелестную невесту на скромном празднестве в честь помолвки доньи Перлы Альмарии Суанизы Альбины Даморро и дона Себастьяна Валентино Эстебано Лаурино-и-Серна».
— Слово «скромное» в приглашении как раз и означает, что будет бал, но без особой пышности, — пояснил Кармель. Подумал и уточнил: — В арлезийском понимании этого слова. То есть, скорее всего, обойдется без винных фонтанов, конного турнира и представления с дрессированными слонами.
— А могли быть слоны?! — поразилась Айлин. — Настоящие? То есть живые?!
И про себя вздохнула, что семья Даморро такая скромная. Без винных фонтанов можно обойтись, тут Айлин их всем сердцем поддерживала! Да и конные турниры — зрелище не слишком интересное. Подумаешь, мужчины скачут верхом и лупят друг друга оружием, после Красного факультета — ничего особенно нового! Но вот слоны…
— Слонов можно увидеть в королевском зверинце Арлезы, — успокоил ее Кармель. — И даже дрессированных. А также многих других зверей, которых на праздниках не показывают. Зато мы сможем потанцевать на балу, и я надеюсь, что арлезийское общество покажется тебе интересным. Кстати, его высочество Хосе Мануэль тоже там будет, как и добрая половина офицеров «Звезды Востока».
— Точно! — сообразила Айлин, где видела герб. — Риккардо Даморро — тот отважный капитан, о котором рассказывал дон Кехана! Так это его родственники?
— Да, это его семья, а донья Перла — дочь дона Риккардо, старшая из двух. Младшая — донья Инез — посмертный ребенок. Донна Амаранта, их мать, осталась вдовой, когда носила Инез под сердцем. Именно тогда Риккардо героически погиб в море…
— Всеблагая Матушка! — ахнула Айлин. — Бедняжка! Не представляю, как жить после смерти… после смерти любимого мужа!
По спине словно провели ледяной ладонью, и Айлин зазнобило, несмотря на духоту летнего вечера.
— Полагаю, хотя бы ради детей, — отозвался Кармель. — Дети, родные, друзья… Любовь к ним должна стать спасением до тех пор, пока женщина не сможет перенести горе и найти в себе силы жить дальше. Донна Амаранта, кстати, после траура снова вышла замуж. На мой взгляд — крайне неудачно, потому что ее мужем стал мой драгоценный дядюшка Мигель де ла Гуэрра. И как ее угораздило, бедную женщину… — добавил он со вздохом.
— Я помню, что ты о нем рассказывал, — кивнула Айлин. — Так вы, получается, с градоправителем дальние родственники по браку?
— Именно, — согласился Кармель. — Семья Даморро мне вполне приятна, иначе я не принял бы их предложение для твоего первого выхода в свет. Донна Франческа — жена старшего дона Даморро — прекрасная женщина, очень мудрая, великодушная и остроумная. Пожалуй, она похожа на дорогую Элоизу и должна тебе понравиться. Да и с ее мужем мы в превосходных отношениях. Они, кстати, дядюшку Мигеля терпеть не могут, но не принимать его, увы, не получается, все-таки не только родственник короля, но и второй муж их бывшей невестки. Даморро устраивают праздник ради внучки, нельзя же позвать ее мать отдельно от супруга.
— А… донья Мирейя тоже там будет? — осторожно поинтересовалась Айлин, вспомнив надменную арлезийскую красавицу, кузину Кармеля, с таким отвращением говорившую об этом родстве, что это стоило ей уважения и благосклонности Аластора. — Что, если она меня узнает? Мы ведь вместе были на той охоте…
— Донья Мирейя, вернувшись из Дорвенанта, уехала в родовое поместье по приказу его величества Хосе Лауренсио, — успокоил ее Кармель. — Который был крайне разочарован и недоволен поведением и манерами доньи. Тебя, несомненно, мог бы узнать ее бывший спутник, благородный дон Черубино Гевара, но он служит в посольстве Арлезы и остался в Дорвенанте. Впрочем, даже если бы это было не так, как раз его ум и осторожность сомнению не подлежат. Если родственник короля с разрешения одного из принцев представляет благородную даму как донью Дориан и свою невесту, значит, она никак не может оказаться кем-то иным, что бы ни думали об этом в Дорвенанте. Здесь Арлеза, моя дорогая, и даже слово лорда Бастельеро на весах чести не перевесит слово дона Роверо. Ну а если благородные доны совершенно не могут прийти к взаимопониманию, кто из них имеет право на руку донны, общество ожидает, что они разрешат свои затруднения либо в королевском суде, либо в поединке. Второе, разумеется, предпочтительнее, но и первое, на крайний случай, сойдет. Поэтому ни о чем не беспокойся, дорогая, ожидай свой наряд и готовься замечательно провести вечер!
…И вот теперь Айлин летела по садовой дорожке, предвкушая встречу со своим бальным платьем и пытаясь угадать, какое из них прислала тетушка? Потому что те, в которых она была при дворе как леди Бастельеро, великолепны, но… не подходят девице. Они шились для замужней дамы, и донья Дориан будет в них выглядеть вызывающе роскошно, а значит, неуместно. Этикет может простить излишнюю скромность, но не наоборот!
Платье ожидало ее в спальне, и, увидев его, Айлин на мгновение задохнулась. Прохладный тяжелый шелк цвета бледного нефрита, широкий пояс, мягкие складки юбки… Совсем позабытое и такое знакомое платье, сшитое для того самого бала, куда Айлин так и не попала! Платье, в котором она, Айлин, так невозможно давно, больше года назад, впервые танцевала с Кармелем, впервые целовалась под вишней, и самой большой ее неприятностью была мерзкая шутка Иды — еще живой Иды…
Как же сильно все изменилось с тех пор все! И она сама, Айлин, тоже! Сейчас она и не подумала бы отказаться от приглашения Кармеля! Напротив, отправилась бы с ним в бальный зал, решив, что стыдиться должен тот адепт… как же его звали? Ах да, Финниган, Дерек Финниган!
Айлин попыталась вспомнить его лицо и с удивлением поняла, что не может. Что-то настолько… блеклое, что даже странно, как она могла радоваться вниманию этого юноши! Ну что ж, пусть прошлое, к тому же такое глупое и неприятное, остается в прошлом! Зато платье, немного измененное искусными мастерицами тетушки, дождалось своего настоящего часа! Теперь широкий пояс и подол украшала изысканная серебряная вышивка, добавляя гладкому шелку нарядности, но оставив его, при этом, простым и элегантным. Да, определенно, она с восторгом наденет это платье и отправится на бал вместе с Кармелем!
Для примерки она позвала, кроме Амины, арлезийскую горничную, которая восхищенно всплеснула руками и заверила, что донья будет самой прекрасной на балу! Вдвоем с Аминой девушка быстро нарядила Айлин в положенное к платью белье и чулки, одобрительно поцокала языком, затягивая на талии широкий пояс. Айлин взглянула на себя в зеркало и с удовлетворением отметила, что плаванье и танцы под руководством Амины все еще успешно противостоят бесподобным арлезийским лакомствам. В талии тетушка платье не расставляла, но село оно идеально, словно Айлин вернулась в день своего восемнадцатилетия душой и телом!
«А если бы так случилось на самом деле — повелением богов или какой-то магией — что бы я изменила в своей жизни? — подумала она. — Да, в ней было много ошибок! Но без них у меня не было бы того, что я имею сейчас! Без той ночи с лордом Бастельеро я бы никогда не узнала, насколько великодушен Кармель и как он меня любит! А еще не было бы Аларика Раэна! Я не люблю его отца, но стоит представить, что в моей жизни никогда не появился бы этот малыш, его чудесные синие глазенки, его улыбка и протянутые ко мне руки… Хотела бы я изменить цепь событий так, чтобы его не было?! Ни за что! Какой бы боли он мне ни стоил! А все остальное и вовсе менять не хочется… Да, был тяжелый и страшный путь к Разлому, но… этот путь подарил мне Лучано и Аластора! Был бой с наемниками, зато теперь я свободна и счастлива! Значит, все, что со мной было, оказалось не зря, и не стоит возвращаться в прошлое, чтобы исправить прежние ошибки, нужно постараться не совершать новых…»
— Позволишь, моя донна? — раздался голос Кармеля за дверью, и Айлин кивнула Амине, чтобы та отворила.
— Это ведь не свадебное платье, так что никаких традиций я не нарушу, — оправдался магистр, входя в спальню с лукаво-довольным видом и большой черной шкатулкой в руках. — Очень удачно, моя дорогая, что ты как раз одета в бальный наряд. Это привезли только что, и ты сможешь примерить все вместе.
И он протянул шкатулку Айлин, а горничная и Амина вытянули шеи, с извечным и неукротимым женским любопытством приготовившись разглядеть ее содержимое.
Взяв тяжеленькую коробку, Айлин помедлила, позволив себе несколько мгновений предвкушения. Интересно, что внутри? Наверняка ожерелье, для серег или браслета, не говоря уже о кольце, коробочка слишком велика!
Впрочем, вот сейчас она все узнает!
Айлин решительно сдвинула дужку замочка, откинула крышку и ахнула от восторга.
Ожерелье, да, но какое! Недлинная нить маленьких — с ноготь! — раковинок разной формы: длинные и узкие, конические, причудливо витые, плоские жемчужницы, похожие на раскрытые веера, гладкие, покрытые совсем уж крохотными шипами, сияющие мягким блеском начищенного металла, черненые — множество крохотных ракушечек из серебра! А в центре ожерелья искрился коготь марита в серебряной же оправе, охватывающей только его края — на первый взгляд совсем простой, но если присмотреться, то словно бы покрытой крошечными серебряными песчинками!
И серьги! Серьги, несомненно, созданные для этого же ожерелья — две раковинки, с каждой из которых свешивалось по когтю поменьше. Или это две части одного когтя? Да какая разница, если они такие чудесные? И как подходят к ее платью…
— Это же… — прошептала она. — Как ты это успел?..
— Ожерелье я нашел уже готовое, — весело признался Кармель. — В Арлезе любят морскую тематику во всем, в том числе и в украшениях. Ювелир немного удивился, что нужно добавить коготь марита, они считаются исключительно мужским украшением, но… В общем, мы договорились. Особенно когда оказалось, что к ожерелью нужны серьги, работа срочная, и оплата соответствует. Недурно получилось, по-моему!
Сунув шакатулку Амине и не обращая внимания на горничную, Айлин кинулась Кармелю на шею и обняла изо всех сил. Не растерявшись, он подхватил ее за талию, покружил, как в паэране, и поставил на пол.
Горничная что-то ахнула про платье, которое помнется, но Амина шикнула на нее и утянула в коридор, предусмотрительно оставив шкатулку на столике.
— Позволишь тебе помочь? — мурлыкнул Кармель, доставая из шкатулки ожерелье.
— Платье… — простонала Айлин, уже понимая, что процесс примерки украшений, если так подумать, ничуть не хуже уроков арлезийского, а платье жалко!
Оно же и вправду помнется! Нет, если бы не бал, Айлин ни за что не пожалела бы даже это платье, но…
— Я его потом сниму, — пообещал Кармель, застегивая на ней ожерелье и опаляя шею одновременно дыханием и прикосновением пальцев. — Очень осторожно сниму… И быстро…
Айлин взглянула на себя в зеркало… Глаза огромные и горят зеленью, как у кошки, щеки пылают, ожерелье и серьги сверкают серебром и морозной изморозью морского когтя… И, едва стоя на подгибающихся ногах, безмолвно согласилась, что платье нужно снимать аккуратно и очень, очень быстро!
* * *
Спроси кто-нибудь Лучано, какими предстают перед ним разные страны, пожалуй, он сравнил бы их с женщинами.
Конечно, больше всего лиц в его памяти и душе принадлежало Итлии.
Первое — босоногая крестьянка или работница, уже немолодая, но все еще крепкая и красивая, способная послать воришку таким загибом, что удивятся даже много повидавшие рыночные стражники, а то и влепить ему тяжелую оплеуху. Она сумеет накормить и мужа, и выводок детишек тем, что боги послали, а потом еще сунет лепешку вдовой соседке или старухе-нищенке. Эта синьора знает и горькую нужду, и тяжкую работу, и безудержное веселье, у нее для всякого найдется острое словцо, и загляни к ней под кров сами Благие, для них отыщется кружка воды, лепешка с козьим сыром и зеленью, а потом подходящее дело, чтобы не просто так попрошайничали.
Второе лицо Итлии, которое Лучано узнал гораздо позже — нарядная величественная дама. Она одета в чинские шелка и арлезийский бархат, у нее серьги с вендийским жемчугом и рубиновое ожерелье работы султанских мастеров. Это привезли корабли, которые дама рассылает по всему свету, и те возвращаются с тканями, красками, специями и диковинными редкостями. Вместо шамьета в ее фарфоровой чашке плещется расплавленное золото, ее ноги омывает море, а глаза никогда не смыкает сон, потому что дама ревниво следит за конкурентами, боясь упустить даже крошечную выгоду в своих бесконечных трудах.
Ну а третье лицо, вернее, множество лиц, представали перед ним в самых разных обличьях. Уличная плясунья с голыми плечами и широкой юбкой, бесстыдно открывающей лодыжки, а то и колени, если подол взметнется в бешеной паэране слишком высоко. Седая лекарка, способная и увести человека с пути в Претемные Сады, и показать ему туда дорогу. Портовая девка и дорогая куртизанка — разница только в цене, и часто бывает, что первые превращаются во вторых, а вторые становятся первыми. Швея и певичка, содержательница траттории и маркитантка, разносчица с тяжелым лотком и кружевница, к двум дюжинам лет ослепшая от работы…
И все три Итлии могли стать то ласковой матерью, то безжалостной мачехой для всякого, кто ходил по их каменистой, но плодородной земле, пил солоноватую воду и умел, почти не щурясь, смотреть на жаркое солнце. Могли, да… Но Лучано куда чаще глядел на них как на страстных любовниц, у которых удачливый парень, учтивый и умеющий за себя постоять, всегда добьется милости.
Когда же он приехал в Дорвенант, эта страна показалась ему то ли немолодой матроной, то ли вдовой, уже забывшей мужскую ласку, то ли старой девой, никогда ее не знавшей. Лучано не мог представить, как эта женщина распахивает объятия для возлюбленного. Грубая и жесткая, она отпугивала самого пылкого кавалера суровым взглядом исподлобья, а уж о том, чтобы завалиться к ней вечером на ужин, провести горячую ночь, а утром, получив завтрак и поцелуй на прощанье, прыгнуть из окна перед носом у соперника — и думать было нечего!
Но потом он узнал Дорвенант гораздо лучше и понял, что в сердце, которое раскрывается не всем, такие запасы любви, что позавидует самая щедрая красотка. Что Дорвенну следует завоевывать не лихим наскоком, а верностью и честностью. Что эта дама ценит не любезную болтовню, а дела, но если уж ты добился своего и взял крепость, найдешь в ней сокровища, на которые вряд ли мог рассчитывать…
Ну а что касается Арлезы и Фраганы, где Лучано бывал всего несколько раз, эти сестры Итлии только прикидывались приличными женщинами, целомудренными и наивными. Внутри — Лучано точно знал! — они всегда готовы были сорваться в бешеном танце, бросить настойчивому смельчаку лестницу с балкона, тряхнуть кошельком ради роскоши, войны или нового палаццо. И мужчин они любили таких же, горячих и безрассудных, способных поставить на кон семейное достояние, рапиру и жизнь, но только не честь.
Они, так же как Итлия, купались в теплом соленом море, чьи волны ласкали смуглую кожу этих дам, заставляя белозубо и заливисто хохотать — над собственными удачами и неудачами, над извечными соперницами-южанками и хищными соперниками с востока, над жизнью и смертью, которые кипели здесь в едином котле, из которого хотелось черпать бесконечно.
О да, Фрагана и Арлеза Лучано нравились! И подвернувшийся случай навестить страну отважных донов и прекрасных донн радовал его так же, как Перлюрена обрадовали бы раскрытые двери королевских кладовых!
А то, что визит следовало наносить в интересной и дружной компании, делало его прямо праздником каким-то!
— То есть то, что вас, возможно, попытаются убить, вообще не стоит вашего внимания, патрон? — на итлийском осведомился Лоран, откладывая в сторону очереднойдокумент и делая пометку на большом листе, уже изрядно исписанном и исчерченном таблицами.
Итлийский он, как выяснилось, знал превосходно и с первого дня предпочел именовать Лучано не милордом или благородным синьором, а именно patrone — начальником и покровителем, упирая не на его свежеполученный дворянский титул, а на служебные отношения. Лучано, оценив чувство меры и такта нового подчиненного, тем более был рад поговорить на родном языке.
— Что значит «возможно»? — удивился Лучано, растирая в ступке семена лаванды, отчего комната наполнилась густым сладко-смолистым ароматом. — Нас обязательно попытаются убить, иначе я разочаруюсь в доблестных синьорах из морского братства. Корабль, способный плавать так далеко и успешно, как «Алмазная донна», это превосходное вложение средств, и наверняка серьезные люди уже либо прибрали его к рукам через нового владельца, либо готовятся это сделать. В любом случае, Каэтано Мурилья им нужен, как мышь в свадебном пироге, и поступить с ним они готовятся соответствующим образом. Нас-то будут убивать исключительно за компанию, а может, и вовсе попытаются договориться, но когда поймут, что не выйдет, откроют охоту сразу на всех.
— Некромант уровня Эддерли и такой боевик, как Лионель Саграсс — это хорошая защита, — пробормотал разумник, просматривая очередную бумагу. — Но вы уж и сами постарайтесь вернуться живым, а то я начал привыкать к шамьету, который вы варите. Ну и к прочим приятным обстоятельствам своей службы… Знаете, ваш прежний подрядчик действительно вас обкрадывал. Тут пару возов камня, там немного строевого леса… Лет через пять скопил бы себе на уютный особнячок в предместье, если бы раньше не попался, конечно. С другой стороны, это настолько обычное дело, что опытные люди закладывают подобные расходы в смету изначально, а потом просто следят, чтобы служащий не слишком наглел.
— Ну и Баргот с ним, — вздохнул Лучано, и Лоран кивнул. — Синьор Томасо обещал помочь с новым подрядчиком. Кстати, Мартин, где вы научились делать аудит? — щегольнул он словечком, подцепленным у секретаря. — Для этого ведь нужна не магия, а совсем другие навыки.
— Я же разумник, патрон, — улыбнулся тот в ответ. — Не знаю, известно ли вам, но магистр Роверстан ввел обязательное обучение всех разумников скорописи и финансовому учету, причем независимо от направленности дара.
— Бухгалтерия?! — изумился Лучано. — Зачем это магам?
— Маги могут перестать быть таковыми, — отозвался Лоран, разделываясь еще с одним документом. — Белая искра от перенапряжения способна выгореть так же, как любая другая. А еще дар может быть слишком слабым, чтобы закончить полный курс, и адепту придется покинуть Академию раньше, да еще и без орденского перстня. Ну и на службу нас не всегда берут охотно, Белой гильдии всего сто лет, а репутация у нее… сложная. Порой люди просто опасаются подпускать к себе тех, кто якобы способен заморочить чужой разум. Не то чтобы я их не понимал, но устроиться в хорошее место с белым перстнем и правда бывает трудновато. Вот магистр и позаботился, чтобы любой адепт имел немагическую профессию, которой сможет прокормиться в тяжелые времена. Кто совсем не способен к цифрам, изучает языки или право, кто-то берет дисциплины вне академического курса, но каждый знает, что по выбранной профессии придется сдать обязательный экзамен, кроме выпускного орденского. Вы не представляете, как это иногда выручает моих собратьев!
— Почему же, вполне представляю, — возразил Лучано. — Я вот ни на мгновение не пожалел ни об одном из своих умений. Грандсиньор Дункан — великий человек! А на других факультетах такого не делают? — Лоран покачал головой. — Почему?!
— Не положено, — невозмутимо пожал плечами разумник. — Орден и Академия основаны на традициях, которым несколько сотен лет отроду. В те времена все маги, которых допускали к учебе, были дворянами, а дворянину заниматься счетоводством — позор. У нас, правда, адепты дворянского происхождения тоже пытались протестовать против занятий неблагородными науками, но милорд магистр заявил, что это необходимо для развития разума как такового, а поскольку он сильнейший разумник из ныне живущих, это сочли непререкаемым аргументом.
— Я бы на месте Архимага и на остальные факультеты распространил этот прекрасный принцип, — заявил Лучано, ссыпая порошок во флакон с притертой пробкой. — Поколения через три, глядишь, стало бы такой же почтенной традицией, как и все остальные.
— Не выйдет, — усмехнулся Лоран. — Остальные гильдии — могучие старые дубы, они скорее сломаются, чем согнутся, применяясь к обстоятельствам, а Белый факультет — юное древо, которое пока еще можно формировать по своему усмотрению. Нам, признаться, очень повезло с магистром, он не устает повторять, что наша гильдия всегда будет стоять особняком, но если с недостатком нельзя справиться, его следует превратить в достоинство.
— И потому вы умеете проверять финансы и знаете законы как стряпчий, — кивнул Лучано. — Грандиозо…
Вспоминая этот разговор, он подумал, что Мартин недооценивает остальные гильдии в вопросах обучения. Вот синьор Саймон, к примеру, почти мгновенно освоил правила поведения в арлезийской таверне.
Узнав от хозяина, говорившего на смеси всех южных говоров разом, что свободных мест сегодня нет, молодой некромант почти радостно кивнул, придирчиво оглядел таверну и, выбрав самый удобный стол посреди зала, направился к нему.
Гудящая, а местами и вовсе орущая таверна не то чтобы притихла, но заинтересованно пригляделась и прислушалась, потому что за Саймоном, с его роскошным сине-золотым камзолом и разделенным пополам лицом, шли, едва не сталкиваясь широкими плечами, Каэтано, одетый по-арлезийски, в капитанский наряд, скроенный по образцу старого, но из куда более дорогой ткани, и Лионель Саграсс, образцовый дорвенантец в черном мундире с широким золотым галуном — портной учел пожелания Лучано, что новая королевская служба должна быть нарядной и представительной. А поскольку держались благородные синьоры соответственно, так что на одном сразу можно было прочесть палубу со штурвалом, а на втором — невидимые знаки различия гуардо, таверна внимательно разглядывала всех троих, пытаясь понять, что собрало их вместе.
Лучано, который на фоне столь увлекательного зрелища выглядел возмутительно обыкновенным итлийцем непонятного рода занятий и состоятельности, войдя в таверну, привлек внимание одного-единственного человека — вышибалы, которому по службе полагалось замечать все и всех.
— Нету мест, — буркнул тот и осекся, потому что Лучано небрежно поправил ворот камзола, и железное колечко с шипастой розой блеснуло на указательном пальце. — А… это…
— Меня ждут, — улыбнулся Лучано, и огромный арлезиец с физиономией, исчерченной шрамами густо, как рыбацкая сеть — узлами, облегченно выдохнул:
— Так это… и верно, ждут вас, мастер! А мы все думаем… Уж кого только ни выглядывали… Извольте пройти во-о-н туда!
И указал взглядом на маленький столик в углу, где уютно устроился с бутылкой вина немолодой синьор в неприметной одежде темных тонов.
— Что подать прикажете?
— Сангретту на белом вине. — Лучано на миг задумался и уточнил: — Морские гады найдутся?
— Лучшие на побережье! — заверил вышибала и расплылся в людоедской улыбке. — Останетесь довольны!
И посторонился как раз вовремя, чтобы Лучано хорошо рассмотрел происходящее.
— Господа, сделайте одолжение, уступите место, — лучезарно улыбаясь чистой половиной лица, по-итлийски обратился Саймон к пятерке крепких моряков, сидящих за выбранным им столом. — Вы, смотрю, уже не голодны, а мне с друзьями негде расположиться.
На столе действительно стояло блюдо с костями и корками хлеба, показывая, что синьоры моряки поужинали. И даже кувшин вина успели осушить, потому что в горлышке торчали, словно букет, несколько пустых вертелов.
Один из верзил что-то буркнул, Каэтано, бросив ладонь на рукоять рапиры, шагнул было вперед, но тут же остановился, потому что Саймон снова улыбнулся и жизнерадостно заметил:
— Здесь бы прибраться немного, вы согласны?
И взмахнул рукой, которая мгновенно окуталась лиловым пламенем с яркими зелеными прожилками. Пламя, словно вода, пролилось на стол, растеклось по нему и почти сразу погасло. Кувшин и стаканы остались стоять, только потрескались, а вот объедки на блюде рассыпались пеплом, как и деревянные ручки вертелов, оставив голые железные прутья, черные и словно оплавленные.
Таверна замерла, будто змея перед броском. Десятки взглядов скрестились посреди зала, кто-то потянул из-за пояса нож, думая, что делает это незаметно, кто-то привычным хватом взялся за горлышко пустой бутыли…
Лучано вздохнул — ну что за позерство! Нет, силу, конечно, показать следовало, для этого все и затевалось, но зачем же хорошую вещь портить? Вот чем некроманту посуда не угодила? С другой стороны, морское братство — народ суровый, чем-то меньшим их не проймешь. Эх, надо было успеть присесть за столик и заказать жареных орешков — самое то, чтобы смотреть представление в магателли.
Саймон тем временем огорченно посмотрел на жуткого вида стол и признался:
— Это я, пожалуй, слегка перестарался. Оно, вообще-то, на дюжину упырей рассчитано. — И добавил, доверительно понизив голос, но услышали его все, даже смертельно пьяная компания рыбаков, от которой несло свежим уловом так, что Лучано едва не отшибло чутье. — Зато если этот кувшин теперь поставить в подвал, крысы и тараканы носа туда не сунут.
— Лет десять, — задумчиво подтвердил Лионель. — И в пару-тройку соседних домов — тоже. — А потом невозмутимо поинтересовался: — Саймон, вам никогда не говорили, что «Тленная суть», примененная против обычных людей, карается выжиганием искры и каторгой?
— А я разве успел применить ее против людей? — изумился молодой некромант и кивнул на моряков, которые боялись шевельнуться, наверняка мечтая оказаться на другом конце Арлезы. — Вон же они, сидят живехонькие! Хотя после упоминания чьей-то матушки… Надеюсь, не моей, господа? — И добавил так смиренно и нравоучительно, что у Лучано едва зубы не свело от чрезмерной сладости тона: — Оскорблять матушку — все равно чью — недостойно порядочных людей, и каждый, кто это слышит, имеет право и даже обязан вступиться за честь почтенной дамы.
— Да я кракенову матушку помянул! — взвыл говоривший, от которого, разом отмерев, шарахнулись в разные стороны его же товарищи. — Кракенову, Всеблагой клянусь! Ее-то можно, благородный дон?! Все ведь поминают! А вашу я бы ни за что! Никогда! Якорь мне в глотку и селезенку на грот-мачту!
— Именно на грот-мачту? — деловито уточнил Саймон. — Я, увы, не знаток всякого корабельного устройства, но если кузен Кай укажет, где это…
— Господа, просто освободите стол, — утомленно посоветовал боевик и пообещал, обменявшись выразительным взглядом с Каэтано: — А мы, так и быть, уговорим нашего спутника не вступаться за честь кракеновой матушки.
— И даже вашу грот-мачту не покажем, — великодушно добавил Каэтано и расчетливо повысил голос: — Не будь я капитан Мурилья.
Хмыкнув, Лучано по стеночке просочился в угол, краем глаза наблюдая, как снова оживает и наполняется тихими пересудами таверна, как стремительно исчезает протрезвевшая пятерка, и как их место чинно занимают три благороднейших синьора, цвет и гордость Ордена, Трех Дюжин и королевской службы Дорвенанта.
— Какое любопытное зрелище, — заметил по-итлийски человек в темном и небрежно приподнял стакан, приветствуя Лучано, словно старого знакомого. — Поневоле задумаешься, что скрывает столь ярко разукрашенная ширма.
— Разве красивая ширма не интересна сама по себе? — мягко возразил Лучано, усаживаясь. — Пока слишком осторожные ищут за ней секреты, которых может и не быть, остальные просто любуются росписью. Доброго вечера, почтенный старший брат, и благодарю, что согласились уделить мне время.
— Зачем столько церемоний? — улыбнулся синьор Гвальтерио, старший мастер славного города Ла Корда. — Разве мы не равны в семейном кругу?
— Но я всегда всем сердцем чтил чужой опыт и мастерство, — вернул улыбку Лучано. — К тому же, вы здесь хозяин, а я — гость, еще и совсем ненадолго. И хотя мое дело никак не касается гильдии, разве я мог не выразить почтение старшему брату и не предупредить о своем визите? Позвольте преподнести скромный подарок в знак моего глубокого уважения.
Он достал небольшую коробочку, положил ее перед мастером Гвальтерио и пояснил:
— «Поцелуй Милосердной Сестры», дюжина порций. Не откажите принять, я сам его сварил.
— А говорят, что молодежь в гильдии дурно воспитана, — с благодушием доброго дядюшки отозвался Гвальтерио, забирая коробочку с превосходным — и весьма дорогим! — противоядием и бережно пряча за отворот камзола. — Вижу, к ученику грандмастера Ларци это нисколько не относится. Чем же я могу отдариться за такую щедрость?
— Не извольте беспокоиться, — заверил его Лучано, безмятежно выдерживая острый взгляд прищуренных темно-серых глаз. — Удовольствия от беседы мне более чем достаточно. О, а вот и моя сангретта!
Молоденькая подавальщица подплыла к их столику, покачивая бедрами так плавно, что у Лучано сразу возникло желание заказать что-нибудь еще. А потом снова и снова, пусть девчонка весь вечер ходит к ним и обратно на кухню. Смуглое личико с лукавыми черными глазами будто сияет изнутри, толстая смоляная коса переброшена вперед, на высокую грудь, а та натягивает белую блузку, того и гляди вырвется на волю. Тугой корсаж еще сильнее подчеркивает и холмики груди, и тонкую талию. Пышная пестрая юбка не достает до пола целую ладонь, позволяя любоваться стройными щиколотками и заманчиво приоткрывая лодыжки…
— Ваша сангретта, благородный дон, — пропела подавальщица, сгружая с подноса кувшин и пару стаканов. — Морские гады сейчас будут, хозяин лично занимается. Может, еще чего-нибудь?
— Только твою улыбку, красавица, — мурлыкнул Лучано и тут же получил желаемое.
Показав белые зубки и ямочки на щеках, девчонка упорхнула, а Лучано проводил ее восхищенным взглядом, едва удержавшись, чтобы не присвистнуть. И даже мастер Гвальтерио одобрительно хмыкнул, вполголоса посетовав:
— Эх, где мои молодые годы…
Тем временем в нескольких шагах от них Каэтано уже разливал на троих вино, а Лионель Саграсс с изрядным сомнением взирал на блюдо печеных мурен. Похоже, их змеевидные тела и оскаленные пасти не вызывали у боевика доверия. Саймон же, крутя головой, с восторгом разглядывал все вокруг: и предусмотрительно прибитые к полу тяжелые столы с лавками, и висящие на потолке старые штурвалы с цепочками для масляных ламп, и стойку хозяина, вырезанную из куска корабельной обшивки, и сушеные рыбьи чучела, покрытые лаком и развешанные по стенам. Среди чучел попадались и здоровенные морские звезды, и мурены, и какие-то незнакомые Лучано твари с выпученными глазами, и даже невесть как затесавшийся в эту компанию крокодил. На него, кстати говоря, некромант смотрел совершенно влюбленными глазами, и Лучано заподозрил, что покинуть Арлезу без крокодила Саймон откажется.
— Какая дивная компания, — вполголоса протянул мастер Гвальтерио. — Утолите мое любопытство, дорогой Фортунато, кто этот молодой человек с половиной лица и манерами быка, видящего во всех вокруг соперников-тореро?
— Это грандсиньор Саймон, — ровно откликнулся Лучано. — Сын магистра некромантии, наследник одного из величайших родов Дорвенанта. Богат, знатен, талантлив и силен безмерно. Красив… был. Родился с золотой ложкой во рту, как у нас говорят. Но имел несчастье не поладить со своим учителем, грандмастером проклятий. Проиграл на дуэли. Выжил, как видите, но красавчиком уже не будет. Впрочем, учитывая характер его наставника, и так повезло.
— Теперь доказывает самому себе, что проигрыш ничего не значит? — хмыкнул старший мастер.
— Скорее, радуется, что проиграл не все, что ставил, — поправил Лучано. — Когда заглянешь за ограду Претемных Садов, но вернешься, жизнь кажется особенно сладкой. Грандсиньор Саймон — кузен капитана Мурильи по браку. Напросился посмотреть Арлезу и приглядеть за новым родственником.
— Ах, вот как… — снова понимающе протянул Гвальтерио. — Наверное, очень рад, что благородная кузина вышла за бродягу и контрабандиста?
— Как ни забавно — да, — усмехнулся Лучано. — Он по-братски любит кузину, а кузина любит отважного капитана. Думаю, если бы Мурилья не настаивал на дуэли со своим бывшим помощником, с тем случилось бы что-нибудь этакое… смертельно неприятное. У грандсиньора Саймона изобретательный ум и очень необычное чувство смешного. А недавняя паэрана с Претемной Госпожой сделала его… еще веселее.
— Ох уж эти суровые учителя и недостаточно почтительные ученики, — проговорил Гвальтерио со странной интонацией, продолжая разглядывать Саймона, а Лучано вдруг вспомнил, что сам мастер из той ветви гильдии, что скрывает свою работу под маской несчастных случайностей.
А значит, его грандмастер — Тино Темный Омут.
И еще это значит, что Гвальтерио умен и опытен, если ему доверили такое важное дело — представлять гильдию в Арлезе. И очень везуч, если до сих пор жив, потому что будь грандмастер Тино садовником, лучше всего ему удавалась бы прополка. Причем любых растений, посмевших подняться чуть выше отмеренной черты, выглядеть немного ярче или крепче других.
— Полагаю, почтенный старший брат, вы многое об этом знаете, — заметил Лучано и получил еще один острый, прямо-таки кинжальный взгляд. — Увы, не все отцы способны смириться с тем, что сыновья рано или поздно их превосходят, что же говорить о наставниках? Но даже дикие звери не пожирают собственных детенышей, разве что изгоняют их подальше от земель, где сами охотятся.
— Некоторые пожирают, — уронил Гвальтерио и растянул губы в подобии улыбки — совсем как Саймон, когда лицевые мышцы его еще не слушались. — Крокодилы, например. И потому племена, которые на них охотятся, считают этих тварей презренными и омерзительными. Не всем детенышам, рожденным крокодилами, удается ускользнуть от собственных родителей, которые преследуют их, как обычную дичь…
Он поднес к губам свой стакан, в котором, Лучано понял по запаху, плескалась амарилья, и сделал щедрый глоток. Лучано тоже пригубил сангретту и тем же ровным тоном продолжил:
— Как познавательно, благодарю вас. Кажется, теперь я еще сильнее не люблю крокодилов. Впрочем, если Всеблагая Мать создала этих тварей именно такими, не нам вмешиваться в божественный замысел, но у крокодилов, носящих человеческое обличье, оправданий, на мой взгляд, не имеется… Кстати, какие вести доносятся до вас из Вероккьи? Я, признаться, слишком далеко отошел от семейных дел, а мой… дорогой батюшка недавно написал, что лето в Итлии выдалось слишком жарким, и лучше мне, привыкшему к северной прохладе, поберечься и пока не навещать родину.
Во взгляде, который Гвальтерио перевел на Лучано, что-то дрогнуло и изменилось, будто треснул серый лед, и под ним обнаружилась вода, ледяная, но живая, плещущаяся.
— Ваш… батюшка вас любит и ценит, Фортунато, — сказал Гвальтерио почти ласково. — А потому бережет изо всех сил. Насколько мне известно, у почтеннейшего Ларци недавно появилось сразу три ученика, которых он взял по настоянию остальной семьи, особенно вашего дядюшки Тино. Правда, ученики оказались не слишком умелыми или попросту неуклюжими… Вообразите только, один перепутал прохладительный напиток с алхимическим составом и отправился в Сады быстрее, чем кислое молоко сворачивается на огне. Второй же повздорил с третьим, и два идиотто пырнули друг друга кухонными ножами, да так неудачно, что оба насмерть. Вот не зря я говорил про невоспитанную молодежь, дорогой Фортунато, устроить такое безобразие в доме наставника!
И он снова отхлебнул амарильи с таким довольным видом, что Лучано заподозрил почтенного Гвальтерио в личном знакомстве со всеми тремя идиотто. Ну а что, от Вероккьи до Ла Корды — один переход порталом, если так подумать. И хотя мастер Ларци вполне мог бы сам справиться с наглыми щенками, возомнившими, что могут перегрызть глотку волкодаву, для репутации было бы лучше соблюдать правила приличия… Почтенные синьоры не гоняются сами за крысами, которые завелись у них в доме, они раскладывают отраву, ставят крысоловки или… зовут крысолова. Впрочем, возможно, это и домыслы, но ясно одно — смерть этих троих почтенного Гвальтерио — их собрата по гильдейской ветви, между прочим! — весьма радует.
— Ай-яй-яй, — сказал Лучано вслух и покачал головой. — Теперь понимаю. Батюшке, должно быть, неловко об этом говорить! А ведь я был бы счастлив помочь ему! Например, хорошенько прибраться в доме, чтобы всякие бестолочи не хлебали, чего не положено, и не хватались за ножи. Ну что это такое, право? Ладно, сами померли, прими их Претемнейшая по делам их, но ведь сколько беспокойства доставили. Как вы думаете, почтенный брат Гвальтерио, мои дядюшки продолжат присылать всяких идиотто в ученики? Или проявят заботу каким-то иным образом?
— Ну откуда же мне знать. — Гвальтерио, поставив стакан, развел руками. — Но у вашего батюшки много друзей, которых искренне беспокоит его благополучие. И если в большом семейном доме выдастся подходящий момент для уборки…
Он в упор посмотрел на Лучано, который ответил медленным кивком и сказал:
— Я буду рад, если мне об этом сообщат и позволят поучаствовать. То, что я теперь охочусь в других землях, нисколько не умаляет моей любви и почтения к тому, кто меня воспитал. А крокодилы тоже рано или поздно становятся чьей-то добычей.
Он смолк, потому что к столу снова подплыла хорошенькая подавальщица и сгрузила с подноса блюдо с дымящейся сырной корочкой, под которой проступали морские гады. А еще тарелку с ранним виноградом, зеленовато-белым и густо-синим, продолговатым, даже на вид налитым соком. И еще одну тарелку с крошечными маринованными овощами, украшенными зеленью. И тарелку с тонкими жареными колбасками, одуряюще пахнущими чесноком и перцем. И, наконец, пару тонких мягких лепешек с золотистой корочкой, разрезанных пополам и проложенных ломтями мягкого козьего сыра, ветчиной и каким-то остро и вкусно пахнущим соусом, вроде бы крабовым.
— От хозяина, — улыбнулась девчонка, играя ямочками на щеках. — Со всем почтением!
— Благослови тебя Семеро, милая, — кивнул мастер Гвальтерио все с той же добродушной улыбкой, а когда девчонка убежала, перехватил взгляд Лучано и погрозил пальцем, пообещав вроде бы в шутку: — Смотри мне, Фортунато, обидишь малышку — уши надеру! Я в этой таверне частенько ужинаю и привык быть любимым клиентом.
— Я? Да никогда! — заверил Лучано и не преминул поинтересоваться: — А что, по-хорошему с ней никак не договориться?
— Можешь попробовать, — великодушно разрешил мастер. — Но девочка балованная, внучка хозяина таверны. С тем, кто не понравится, и за десяток золотых не пойдет. А ухаживать — это время нужно…
Лучано оценил тонкое напоминание, что визит у него предполагается краткий, и понимающе улыбнулся. Глянул на своих драгоценных подчиненных и бравого капитана, убедился, что там все благополучно. Стол едва не ломится от всего, что составляет гордость арлезийской кухни, вино подали в стеклянных бутылях, значит, самое дорогое, а принес его хозяин, стараясь услужить требовательным гостям.
Что ж, беллиссимо, Мурилья изо всех сил показывает себя, как было условлено еще в Дорвенне. Сначала напугать всех вокруг бешеным Саймоном, который пришел в восторг от такой роли, потом встряхнуть известием, что вернулся славный капитан, не просто избежавший казни, но и женившийся на дочке лорда из Трех Дюжин, по-арлезийски — гранда. Еще и спасший эту самую дочку от происков злобной жадной родни, а потом попавший в милость к целому королю, пусть и соседскому, но тоже овеянному славой, уже вошедшему в легенды.
Если в таверне и нашелся человек, не слышавший про капитана Мурилью, к этому времени ему уже все рассказали, по обыкновению столько наврав сверху, что в рассказах Каэтано наверняка дрался с морскими чудищами голыми руками, сам умыкнул девицу, с боем пробился через весь Дорвенант, а потом стал названным братом короля Аластора.
И кто после этого поверит в россказни синьора старшего помощника, если тот вздумает опорочить капитана какими-то домыслами? Вот он, Мурилья, вернулся с триумфом, сыплет золотом, в спутниках у него настоящий дорвенантский некромант, страшный, как зараза на корабле, и лихое морское братство с нетерпением ждет, что будет дальше.
— Кстати, а третий? — невозмутимо поинтересовался Гвальтерио, пока Лучано пробовал восхитительных морских гадов, изнемогая от блаженства.
Пожалуй, ничуть не хуже, чем у дядюшки Беппо! А если добавить винограда и вот этот крошечный огурчик… М-м-м, объеденье!
— А? — рассеянно отозвался Лучано. — Третий?
— Бравый синьор с выправкой гуардо, — подсказал почтенный мастер. — Тоже золотая кровь?
— Серебряная, — улыбнулся Лучано. — Не Три Дюжины, но благородная и старая. Синьор Лионель — бывший сторожевой пес Ордена. А ныне — каторжник. Его патрон был одним из тех, кто устроил Разлом, а синьор Лионель, так уж получилось, стал причиной гибели принца. Сыграли его в темную, поэтому король беднягу помиловал, вместо четвертования приговорив к двадцати пяти годам каторги…
И таинственно смолк, ожидая закономерного вопроса.
— Что же тогда синьор делает в Арлезе? — оправдал его ожидания мастер Гвальтерио. — Неужели сбежал?
— Что вы, как можно! — жизнерадостно отозвался Лучано. Сунул в рот перченую колбаску, прожевал, запил сангреттой и сообщил: — Синьор на каторге. Прямо здесь и сейчас. Его каторга — это я.
Брови мастера Гвальтерио поползли на лоб. Но почти сразу вернулись в обычное положение, и мастер снова вгляделся в троицу, пирующую посреди зала. Лучано молча наслаждался морскими гадами и виноградом, в свою очередь разглядывая мастера. До разговора о гильдейских делах он бы, пожалуй, не стал слишком откровенничать с Гвальтерио. Да, ничего секретного не сказал, но это как подать. Ни к чему старшему мастеру Шипов знать, что его собрат обзавелся верными и очень опасными людьми. Но теперь…
Теперь он постарался показать, что при необходимости готов вернуться в Итлию — и не один. Гвальтерио, мечтающий свалить Тино, его не выдаст. Прибережет, словно козырь в рукаве. И это мастеру Ларци традиции не позволяют пойти против собрата-грандмастера, зато Лучано вполне может сыграть на стороне старшего мастера чужой ветви, решившего, что его бывший наставник зажился на этом свете.
— Забавно, — признал, наконец, тот и посмотрел на Лучано с уважением. — Один — едва не повешенный, второй — едва не убитый на дуэли, третий — едва не казненный. Можно сказать, все успели пофлиртовать с Претемнейшей. А вы умеете подбирать себе людей, Фортунато. Прекрасная компания. И весьма слаженная, как я посмотрю… Уже дрались вместе?
— Бывало, — кивнул Лучано, вспомнив таверну «Белый гусь». И тут же заинтересовался: — Дорогой старший брат, а почему это славное заведение называется так странно? Не подумайте, я нисколько не в претензии! Кухня отличная, подавальщица — вообще особый случай… Но почему «Блохастая русалка»?!
— Чтобы не перепутать, — серьезно сказал мастер Гвальтерио, но в темно-серых глазах впервые за вечер заплясали смешинки. — Неподалеку бордель под названием «Веселая русалка», так бравые синьоры моряки поначалу никак не могли разобраться, требовали там еды и вина, а здесь — особых услуг, ну вы понимаете! Хозяину сколько раз предлагали поменять название вообще! Вон, северяне собираются в «Похотливом линорме», контрабандисты всех стран и мастей — в «Пьяном кракене». Можно было подобрать что-то веселенькое, но он уперся — «Русалка» и все тут! Зато «Блохастую русалку» никто не путает, запоминается сразу. И слухи, я вам скажу, отсюда и вправду разбегаются как блохи, — посмотрел он на Лучано с одобрением.
— Беллиссимо, — усмехнулся Лучано. — Что ж, думаю, пошумели мы уже достаточно, да и морские гады кончились, — глянул он на незаметно опустевшую тарелку. — Пора бы прогуляться до порта, пока неприятный синьор, к которому у нас дело, не спрятался, словно крыса в нору.
— Позвольте дать вам совет, Фортунато, — усмехнулся мастер Гвальтерио одними губами, а его глаза снова словно подернулись льдом. — Не стоит недооценивать крысу, загнанная в угол, она опасный зверь. Болтают, что синьор Хименес не то заложил «Алмазную донну» в торговом доме «Барракуда», не то стал их партнером… Барракуды, конечно, не берут в партнеры глупых жирных селедок, но позволяют им некоторое время так думать. А еще болтают, что кто-то искал десяток брави для работы возле порта. Но я думаю, что это такая же ширма, как та, что поставили вы. Барракуды предпочитают нанимать не головорезов с острыми железками, а ребят посерьезнее. Арбалетчиков, к примеру, а то и магов. Так что хорошо подумайте, какой дорогой вы пойдете к порту, мой дорогой собрат. Не хочется, чтобы столь приятное знакомство оказалось недолгим.
— Благодарю за совет, — кивнул Лучано и допил сангретту. — Можете быть уверены, я не забуду вашей любезности. Но позвольте спросить, неужели вам не делали заказ по правилам гильдии? Не на меня, конечно, а на бравого капитана Мурилью…
— Если бы сделали, я бы посоветовал ученику мастера Ларци, которого безмерно уважаю, держаться подальше от неудачника, который вот-вот свернет шею на лестнице, подавится костью или утонет в собственной ванной. — Гвальтерио продолжал улыбаться, но у Лучано пробежал мороз по спине, напоминая, что мастер Арлезы играет на этом поле едва ли не дольше, чем один самонадеянный итлийский кот живет на свете. — Но вам нужно громкое представление, чтобы окончательно вернуть Каэтано Мурилье репутацию лихого смельчака, а торговому дому «Барракуда» нужно подтвердить, что попавшее к ним в руки добро уже никто не заберет обратно, какой бы крови это ни стоило. Так что они не станут платить тому, кто предпочитает выполнять работу тихо и незаметно.
— Барракуды станут играть громко и грязно, — кивнул Лучано. — Беллиссимо. Какие любезные синьоры, непременно поблагодарю их за услугу. Шум и треск — это как раз то, что нам нужно. А когда у «Алмазной донны» сменится капитан, мы постараемся объяснить почтенным синьорам из торгового дома, что не все предложенное стоит брать. Даже самые цепкие руки иной добычей и обжечься могут. Еще раз примите мою признательность, дорогой собрат.
Он встал и поклонился. Гвальтерио ответил неторопливым кивком и подвинул к себе тарелку, на которой оставалось еще немало колбасок.