Глава 16. Милостью Всеблагой и Пресветлого

В порту, разумеется, пахло морем. Нет, конечно, воздух вокруг являл собой дикую смесь запахов от благоухания специй и ароматических масел до вони прогорклого жира, тухлой рыбы и старого человеческого пота. Но все-таки правил здесь дух моря — острый, резкий, соленый, напоенный солнечным жаром и прохладой немыслимых глубин одновременно. Лучано вдохнул его полной грудью, еще раз и еще, на миг прикрыл глаза и пожалел, что люди не умеют плавать подобно рыбам. Сейчас нырнул бы с причала — и отдался ласковым волнам, шепчущим о морских тайнах…

— А вот и «Донна»! — выдохнул рядом Каэтано, разрушая очарование, и Лучано не без сожаления открыл глаза.

Голос у арлезийца был странным — тоскливым и умиротворенным разом, как бы непонятно это ни прозвучало. Таким, словно он проделал невыносимо долгий путь, печалясь о покинутой возлюбленной, и вот теперь, наконец, вернулся к ней, не зная, примет ли его своенравная любовь.

— Какой красивый кораблик! — восхищенно отозвался Саймон, разглядывая судно. — Значит, она плавает аж в Султанскую Порту?!

— Красивый?! — повторил Каэтано с непонятным возмущением и вдруг зашипел тем же тоном, каким обычно выдают грязные ругательства: — Да если бы вы видели ее раньше! Всеблагая Матушка, во что этот слизняк превратил «Донну»?! Мою «Донну»! У нее же паруса залатанные, как юбка у портовой шлюхи! Снасти потрепаны, я отсюда вижу, что половину надо менять! А лучше бы все! Он ей даже корпус не кренговал, а ведь это первое дело — как лошадь подковать! И эта отрыжка медузы зовет себя капитаном?! Стоит на мостике моей девочки? Ходит по шканцам, лапает мой секстант своими грязными щупальцами?! Убью… Вот теперь точно убью! Семеро Благих не допустят, чтобы он еще раз вывел ее в море, или нет в мире справедливости!

Да… Похоже, верный и тоскующий влюбленный застал свою возлюбленную в чужих объятиях и с задранной юбкой!

— Вот это правильный настрой, — одобрил Лучано. — Смотрите, кажется, нас ждут.

На причале, возле которого покачивалась на волнах «Донна», собралась небольшая и удивительно разнородная толпа.

Основу ее составляли бронзовые от солнца люди в простых белых рубахах с длинными черными штанами или в дорогих камзолах и коротких штанах с чулками. У первых, босых, головы были покрыты пестрыми косынками, у вторых — широкополыми шляпами с пышными перьями, а на ногах красовались туфли с пряжками. Тех и других Лучано насчитал примерно по полдюжины и про себя улыбнулся такому совпадению с отрядом брави. Насколько он понимал происходящее, люди, одетые попроще, были из контрабандистов и вольных торговцев, а богато одетые синьоры, скорее всего, самые уважаемые капитаны. И, что примечательно, все они увешаны оружием, от длинных рыбацких ножей до дворянских рапир и абордажных сабель. Суд морского братства, значит…

Немного поодаль держались четверо бравых гуардо, облаченных в сине-золотые мундиры королевского флота Арлезы, но с пышными алыми бантами на правом плече — знаком береговой службы. Господа стражники грозно хмурились, подозревая нарушение королевских законов, но пока что не имели этому веских доказательств.

Еще в толпе каким-то чудом затесался жрец Всеблагой Матери — здоровенный, широкоплечий бородач в оранжевом балахоне до колен и с разрезами по бокам. На шее жреца висел на массивной цепочке золотой сноп колосьев пальца в три толщиной, из-под балахона выглядывали парусиновые матросские штаны, а с широкого кожаного пояса по бокам свисала пара абордажных сабель в посеребренных ножнах. Жрец выглядел так внушительно, что Лучано сразу поверил в его благость и немалый авторитет среди портового люда. По его наблюдениям, кулаки размером с пивную кружку каждый и потертые рукояти сабель, говорящие о частом применении, очень этому способствуют. Лучано аж самому захотелось склонить голову и немедленно пожертвовать пару скудо на свечи Всеблагой, пока ее служитель не попросил на святые цели весь кошелек.

Кроме этого, среди взрослых крутилось несколько вездесущих мальчишек, а совсем уж в стороне парой чернильных клякс расположились под полотняным тентом два синьора в черных бархатных костюмах и круглых купеческих шапочках, украшенных брошью в виде длинной остромордой рыбы характерного силуэта. Не то чтобы Лучано был таким уж знатоком обитателей моря, но барракуды на рынке Вероккьи ему попадались. Готовить их надо с осторожностью, удаляя печенку и молоки с икрой, но результат стоит стараний… Синьорам Лучано почти посочувствовал — день-то выдался жаркий даже по арлезийским меркам, в таком наряде и удар получить недолго. Впрочем, у настоящих купцов, говорят, кровь холодная, как у рыбы, так что, может, и обойдется.

Ну, и наконец, у самого трапа, перекинутого с причала на борт «Алмазной Донны», свободно стояли трое… Высокий худощавый арлезиец, одетый по-дворянски, но небогато, даже несколько потрепанно — под стать «Алмазной Донне», действительно видавшей лучшие времена. И по обе стороны от него — пара здоровенных моряков, черноштанных и белорубашечных, с разбойными рожами людей, которых на том свете давно ждут барготовы котлы, а на этом непременно кто-то разыскивает — заимодавцы, стражники, бывшие компаньоны — и вовсе не за тем, чтобы угостить сангреттой. В общем, то ли нож, то ли веревка по таким плачет, как говорят в Вероккье.

На всякий случай Лучано взглядом поискал в толпе кого-нибудь из своих собратьев, но, разумеется, не нашел. Настолько грубо и некрасиво старший мастер Гвальтерио с ним играть не стал бы. Ну что ж, если виртуозо из Шипов здесь нет, с дилетанти его квартет уж как-нибудь справится.

Он улыбнулся, предвкушая первый ход противной стороны, с азартом гадая, кто это будет, и противник не разочаровал. От четверки гуардо отделился один, самый бравый, нарядный и усатый, и подошел, картинно печатая шаг на виду у мгновенно смолкнувшей толпы.

— Воля и закон его величества Хосе Лауренсио! — рявкнул он по-арлезийски, в упор глядя почему-то на Лионеля, наверное, принял его за старшего. — Береговая служба торгового порта славного города Ла Корда! Капитан Франсиско Эчеверро! С кем имею честь?

Каэтано быстро перевел. Лионель надменно вскинул подбородок, вытянулся во весь свой немалый рост, оказавшись хоть немного, но все-таки выше арлезийца, и, не кланяясь, раз уж его не удостоили поклона, щелкнул каблуками.

— Личная королевская служба его величества Аластора Дорвенна! — отчеканил он, встречая взгляд арлезийца, словно принимая клинок на клинок. — Лорд Лионель Саграсс, мэтр Красной гильдии, адьютант его светлости Люциана Фарелла, королевского следователя по особым поручениям, именуемого Рука короля! Миссия по высочайшему приказу его величества Аластора и со всем уважением к его величеству Хосе Лауренсио!

Говорил он ясно, громко и достаточно медленно, чтобы Каэтано перевел на арлезийский с должной внушительностью, что кузен Саймона и проделал с нескрываемым удовольствием. Нет, лицо бравого капитана было спокойным, но в глазах плясали огоньки азарта и удовольствия, и Лучано его еще как понимал! Наверняка бывший контрабандист и висельник в душе потешался, что сейчас на его стороне аж целый король!

И не зря они договорились еще в Дорвенне, что со стражей, если та заявится на веселье, разговаривать именно Саграссу. Лучше всего гуардо понимают язык и манеры других гуардо, ну а там у кого карта старше, тот и взял прикуп! Лионель с его выправкой боевика блистал даже на фоне высокомерного арлезийца, а уж регалиями грандсиньор Аранвен снабдил их компанию не скупясь, что Саграсс тут же и продемонстрировал.

Отточенным жестом, словно оружие, он выхватил из-за отворота мундира небольшой лист пергамента, исписанный алыми чернилами и украшенный золотой печатью с королевским гербом Дорвенанта. Протянул его капитану Эчеверре обеими руками с величайшим почтением — к документу, разумеется, что было понятно каждому, наблюдавшему эту сцену. Капитан взял верительную грамоту, предусмотрительно написанную по-арлезийски… Его лицо, растерянно вытянувшееся еще на представлении Лионеля, окончательно закаменело, скрывая то ли разочарование и досаду, то ли просто волнение. Перечитав, судя по движению глаз, документ трижды, капитан поднял взгляд и сухо сообщил:

— Не смею препятствовать посланникам его величества Аластора. Личные дела подданных чужого короля береговой службы не касаются. Правильно ли я понял, что гранд Логрейн-Мурилья намерен решить спор о принадлежности своего корабля судом Пресветлого Воина?

— Совершенно верно! — ответил Каэтано, не менее надменно вскинув голову. — «Алмазная Донна» принадлежит мне, что я намерен доказать по традициям Арлезы и с полным упованием на божественную справедливость. Со всем уважением к его величеству Хосе Лауренсио, которого по-прежнему чту безмерно!

— Желаю победы правому в этом споре! — так же сухо бросил капитан и, наконец-то, сдержанно поклонился. — Береговая служба его величества будет свидетелями поединка.

А перед тем, как вернуть Лионелю драгоценный документ и отступить к своим людям, бросил взгляд на пару синьоров в черном и пожал плечами, даже не скрывая досады. «Сорвалось, — прочитал этот взгляд Лучано. — Кто же знал…»

Синьоры в черном совершенно одинаково поджали губы и выразили ответным взглядом недовольство, тем все и ограничилось. Действительно, с каким-то контрабандистом и мелким капитаном береговая служба, явившись по просьбе почтенного торгового дома, могла бы и не церемониться! Арест, разбирательство, дознание — возможно, и допрос с пристрастием! А там капитан либо откажется от всех претензий, либо попросту не выйдет из тюрьмы, подавившись рыбной косточкой в баланде. И никто не виноват, так и объяснят тем, кто явится из Дорвенанта узнавать о судьбе Мурильи… Но с личными посланниками соседского короля береговой службе торгового порта связываться не по чину. Здесь уже можно огрести так, что никаким деньгам рад не будешь!

«Второе туше в нашу пользу», — беззвучно сказал Лучано по-арлезийски, глядя на черных синьоров, и один из них поморщился — умеет, значит, читать по губам. А потом отвернулся и что-то сказал своему спутнику, после чего оба воззрились на Мурилью бесстрастными, по-рыбьи холодными глазами.

— Благородные доны и лучшие люди морского братства! — обратился Каэтано к толпе. — Прошу всех вас быть свидетелями и судьями в моем деле. Я, Каэтано Мурилья, капитан «Алмазной донны», обвиняю Родриго Хименеса, своего бывшего старшего помощника, в предательстве и похищении моего корабля!

— Ложь! — выкрикнул упомянутый Хименес, делая шаг вперед. — Благими клянусь, он сам отдал мне корабль!

— Не отдал, а завещал! — яростно выдохнул Каэтано. — Я ждал виселицы в тюрьме пограничного города! И понятия не имел, что страже меня продал ты! И еще имел наглость явиться в тюрьму, чтобы узнать, где плата за последний груз! Мне бы еще тогда понять, почему тебя вообще ко мне пустили! А это было наградой за твое предательство!

— Ложь! — так же громко повторил Хименес и обвел взглядом толпу, ища у нее поддержки. — Я не виноват в том, что тебя схватили! Меньше надо было хвастать удачей по кабакам! В страже тоже не беззубые щенки служат, они и без меня встали на твой след! А в тюрьму меня пропустили, потому что я отдал стражникам все, что у меня было! Чтобы тебя, неблагодарного, ободрить и поддержать! И чтобы с командой потом расплатиться честь по чести!

— За команду беспокоился, значит? — медовым голосом спросил Мурилья, сузив глаза, как зверь перед прыжком. — Так беспокоился, что едва успел вернуться на «Донну», от моей команды осталась половина! Кто из верных мне людей не успел сбежать, того зарезали твои прихвостни! Еще скажи, что ты перед этим раздал команде жалованье!

— Ну так нечего было бунтовать против нового капитана, — парировал Хименес. — «Донну» ты мне поручил? Поручил! А за то, что тебя не повесили, я не отвечаю! Лихо спрятался от виселицы под женской юбкой! Хоть расскажи, она и правда была девица или одна из твоих подружек, что смогла прикинуться честной невестой?

Каэтано негромко зарычал, уронив ладонь на рукоять сабли, и сделал шаг вперед. На лице Хименеса проступило торжество, а на мрачных физиономиях синьоров из морского братства такое же явное осуждение. Лучано только не понял — наглости Хименеса или несдержанности Каэтано. Во всяком случае, гнев — плохой напарник в драке, и Мурилью следовало немедленно привести в чувство.

— Скажите, Саймон, — громко поинтересовался Лучано. — А когда этого идиотто с поганым языком убьют, вы сможете его поднять и заставить рассказать всю правду?

— Проще, чем чашку шамьета выпить! — заверил некромант и радостно улыбнулся половиной лица. — Я вообще не понимаю, зачем дорогой кузен тратит время на мерзавца! Будь тот честным человеком и говори правду, вернул бы корабль, как только узнал, что законный хозяин жив. А он вместо этого нанял барготову дюжину какого-то отребья, чтобы помешать нам дойти до порта!

— Полагаете, это он? — старательно усомнился Лучано. — Неужели человек может быть настолько идиотто? Посылать брави, чтобы соперник не явился на божий суд, и надеяться, что это не выплывет наружу? Рассчитывать, что после такого кто-то станет иметь с ним дело? В Арлезе?!

По толпе портовых свидетелей и судей прокатилась волна нехорошего оживления, и даже береговая стража посмотрела на Хименеса с брезгливым недоумением.

— И снова ложь, — продолжал упорствовать бывший помощник Каэтано, закапывая себя в могилу так успешно, что Лучано даже умилился. — Я никого не нанимал! Если вас и встретили брави, причем здесь я? Можно подумать, Мурилья никогда никому дорогу не перешел!

— Ну, вообще-то у нас живой свидетель остался, — возразил ему Саймон. — А если даже с этим свидетелем что-то успело случиться, пока мы тут беседуем, так я его из Садов достану и на любой суд приведу, хоть королевский, хоть портовый.

— Я их не нанимал! — выкрикнул Хименес и окончательно себя похоронил — посмотрел в сторону пары синьоров из почтенного торгового дома.

Барракуды поморщились и даже, кажется, вздохнули. А вот нечего связываться с идиотто!

— Вас действительно встретили брави? — поинтересовался капитан Эчеверра. — Где и когда? Если случилось нападение, это дело береговой стражи.

— На улице Корзинщиков у дома дядюшки Луиса валяется тринадцать свежих покойников, — мрачно сообщил Каэтано. — Их главарь, перед тем как сдохнуть, сказал, что им нужен я. И если меня приведут к присяге, я назову, кто их нанял!

— А если мне разрешат, я вызову на допрос их самих, — весело сообщил Саймон. — Расскажут в подробностях, кто их нанял, а призраки не лгут.

Один из Барракуд в упор посмотрел на Лучано и едва заметно покачал головой. Торговые доны, как и следовало ожидать, гораздо лучше капитана Эчеверры сообразили, кто в их компании главный. Лучано улыбнулся уголками губ и шагнул вбок, взглядом указав на место рядом с собой. Синьоры в черном переглянулись, и тот, который смотрел на Лучано, неохотно выбрался из-под тента. Плавно, подобно своему гербу, проскользнул между людьми и через несколько мгновений оказался рядом.

— Лионель, будьте добры, — попросил Лучано.

— Да, милорд, — отозвался боевик и щелкнул пальцами.

Лучано и синьора в черном на миг окутала прозрачная пленочка и тут же исчезла, но голоса и звуки вокруг притихли, не исчезнув совсем, но утратив силу.

— Теперь нас никто не услышит, — любезно подсказал Лучано, продолжая поглядывать на происходящее. — Слушаю вас, почтенный синьор.

— Придержите своих волкодавов, молодой человек, — негромко и как-то бесцветно сказал торговый дон. — Это наша земля, и Хименес заключил с нами сделку. Мы сочувствуем капитану Мурилье и готовы до некоторой степени компенсировать ему потерю корабля. Хотя считаем, что мужу грандессы позорно заботиться о такой мелочи.

— Позорно заботиться о собственном имуществе? — изумился Лучано. — Неужели земля и небо поменялись местами, что я слышу это от купца? Впрочем, учитывая, что этот купец дерзит дворянину и мастеру Шипов… наверное, и вправду поменялись.

Он поднял руку, показывая кольцо с розой, и торговый дон опять досадливо поморщился.

— Прошу прощения у вашей милости, — насмешливо сказал он. — На будущее хотелось бы уточнить, со мной сейчас разговаривает старший мастер весьма уважаемой гильдии или благородный дон и человек короля Аластора?

— Не поверите, сам иногда путаюсь, — безмятежно парировал Лучано. — А вы кого предпочли бы? Как старший мастер я просто обязан обидеться, что на меня натравили портовое отребье, когда я всего лишь сопровождал друга по личному делу. Обидеться и повести себя так, как ожидают от старшего мастера моей гильдии. А как благородный дон и человек своего короля я обязан соблюдать его интересы. Мой король желает, чтобы Мурилья вернул свою собственность, которую никто не имел права продавать или закладывать без его ведома. И как благородный дон на королевской службе я должен всячески способствовать торжеству справедливости. Например, расследовать нападение брави с привлечением свидетелей. А живых или мертвых — это уже такие мелочи! У меня, вон, юный гранд Эддерли с поводка рвется, его натаскивать надо… Так что же, почтенный синьор, мне обижаться, как Шипу, или способствовать закону, как дворянину?

— Круто берете… — растянул губы в подобии улыбки человек в черном. — Смотрите, не подавиться бы слишком большим куском. Со всем уважением к вашей гильдии, свои дела мы решаем сами.

— Ошибаетесь. — Лучано заговорил тише и так же бесцветно, как его собеседник. Собственно говоря, именно так говорил мастер Ларци, когда решал потратить еще немного слов, прежде чем окончательно перейти к делу. — Круто я взял бы, если бы явился со своими людьми не сюда, а в ваш торговый дом. Если бы подпалил его с четырех сторон и обрушил крышу, а потом приказал синьору некроманту и синьору боевику не выпустить из вашей гнилой конторы никого, крупнее кошки. Я взял бы круто, если бы несколько месяцев подряд в ваших семьях танцевала невидимая смерть, забирая людей по одному, и никто из вас, возомнивших себя хозяевами жизни, не знал бы, кого она следующим пригласит на паэрану. Я взял бы круто, если бы на ваши экипажи напала чума, а на корабли — гниль, и они перестали бы возвращаться из рейсов. Если бы на вас начали брать контракты по скудо за голову у каждого, кто найдет в кармане этот скудо, а потом, когда от вас останется один человек из десяти, этому остатку предложили бы уладить дело, перебив друг друга, и клятвенно пообещали пощаду каждому, кто прольет кровь. Вы просто не знаете, синьор, что будет, если я возьмусь за дело круто. — Он помолчал и добавил тягучим ласковым голосом, повернув голову и посмотрев в расширившиеся зрачки Барракуды. — А знаете, что самое забавное? Что даже если вы меня убьете, это ровным счетом ничего не изменит. Неважно, любит ли меня гильдия, но из тех, кто поднял руку на старшего мастера, причем даже не ради дела, а мимоходом, не уцелеет никто. Из вас, почтенные пока еще синьоры, сделают живой пример нашего ремесла, чтобы те, кто придет на ваше место, хорошо думали, с кем связываются.

Он замолчал и отвернулся, давая Барракуде прийти в себя. В этом деле передавить так же опасно, как и не додавить. К тому же, Каэтано, наконец успокоившийся, шагнул вперед и заявил:

— Требую божьего суда! Во имя Пресветлого Воина и всех Благих!

— Не имеешь права! — отчаянно выкрикнул Хименес. — На божьем суде должен быть жрец!

— Или маг, — ровно возразил Лионель. — Пресветлый Воин — мой господин и покровитель, он даровал мне искру, с его именем я живу и хожу в бой. Готов быть свидетелем честности поединка.

Он поднял руку, и на кончиках пальцев боевика заплясал алый огонек, вызвав одобрительные пересуды среди портового люда.

— Ты пришел с Мурильей! — бросил Хименес. — Значит, будешь на его стороне!

Саграсс возмущенно вскинулся, но тут вперед выступил огромный жрец в оранжевом, до этого момента стоявший так тихо, что все и позабыли о его присутствии.

— Ну, если этот маг тебя не устраивает, — густым звучным голосом заявил он, — так я, пожалуй, сам выйду следить за поединком от лица своей Госпожи. Хоть она и не Пресветлый Воин, а кто из вас посмеет сказать, что Всеблагая недостойна вершить справедливость?

И он одной рукой взялся за святой символ у себя на груди, а другую выразительно уронил на рукоять сабли.

— Если Хименес победит, вы отступитесь, — тихо и очень устало сказал синьор в черном, словно у него как-то вдруг закончились все силы. — Если победит Мурилья, мы не вспомним о долге, залогом которого была «Алмазная донна».

— А кто ответит за барготову дюжину брави? — поинтересовался Лучано. — Только не говорите, что свалите все на юного идиотто, которого мои спутники пожалели как собрата по Ордену. Я, конечно, могу ошибаться, но в Арлезе очень чтут традиции поединков, и даже почтенный торговый дом не получит одобрения, если станет известно, что вы хотели помешать божьему суду.

— Чего вы хотите? — спросил синьор в черном, пока портовое общество громогласно выражало полное доверие служителю Всеблагой. — Компенсацию?

— Услугу, — не раздумывая, ответил Лучано. — И не сейчас, а на будущее. Будем считать, что вы должны лично мне, и когда-нибудь я непременно предъявлю вексель к оплате. — А потом, свято исполняя завет мастера Ларци, гласивший, что проигравшему нужно дать сохранить лицо, если не собираешься его убить, добавил: — Я позабочусь, чтобы позор лег на Хименеса. Уговорю капитана Мурилью молчать о вашей роли во всем этом. И если меня кто-нибудь спросит о репутации торгового дома «Барракуда», я скажу, что с вами можно иметь дело.

— А иначе сказали бы наоборот? — фыркнул синьор в черном, явно успокаиваясь. — Кому, своему королю?

— Зачем? — удивился Лучано. — Беспокоить монсиньора такой мелочью? А вот гранду Аранвену мог бы при случае… Мурилья сам по себе мелкая рыба, куда ему до вас, почтенные синьоры. Но на его стороне в море плавают акулы такого размера и зубастости, что я бы с ними связываться не стал. Побоялся бы, клянусь Благими.

— Мы это учтем, — кивнул торговый дон и бочком отодвинулся от Лучано, а потом, так же ловко проскользнув через толпу, вернулся к своему спутнику.

Как оказалось, по арлезийским традициям двум капитанам следовало сражаться непременно на корабельной палубе, чтобы сам корабль помогал истинному хозяину и запомнил пролитую за него кровь. Так что на «Алмазную донну» ввалилось изрядное количество народу, мигом потеснив ее экипаж.

Лучано, которому по-прежнему не нравились подручные Хименеса, тихонько указал на них Саймону, некромант кивнул, и пара головорезов прилегла у ближайшего борта, то ли уснув, то ли потеряв сознание. Вот и славно, вреда от них в таком положении не будет, а Каэтано потом сам разберется. Жрец Всеблагой на это покосился скорее одобрительно, но Саймону все же пальцем погрозил, а потом каким-то прутиком очертил вокруг дуэлянтов круг прямо на палубе. Золотисто-оранжевая линия вспыхнула, и в ответ ей мигнули крупные искры на Каэтано и синьоре Хименесе.

К слову сказать, у последнего этих искр оказалось гораздо больше, но мигали они слабее.

— Артефакты разрядил, — объяснил Саграсс и с уважением добавил: — Вот это мастерство! Я бы так не смог.

Саймон только кивнул, с интересом глядя на дуэлянтов. Лучано тоже перевел взгляд на них, хотя заранее предполагал, что смотреть будет не на что. И не ошибся — синьор бывший помощник явно занимался скорее хозяйственными делами, без которых на любом порядочном корабле, как и в любом доме, никуда. Правда, корабль он при этом запустил, но ничего удивительного, если подумать. Когда не вылезаешь из бунтов, не до заботы об имуществе, притом практически чужом, уж Барракуды бы позаботились, чтобы не выпустить кораблик из своих хищных зубов. А вот с саблей бывший помощник был куда менее ловок, чем Мурилья. Будь это иначе, и синьор Хименес вряд ли стал бы позориться с брави…

Трусом он, впрочем, не был и с ревом кинулся на Каэтано, размахивая саблей так, что воздух загудел. Мурилья отступил в сторону, едва заметно и все же достаточно, чтобы воющая смерть прошла мимо. А потом легко повернулся, кончик его сабли едва черкнул по левому бедру Хименеса изнутри, со стороны паха, и тут же отдернулся. Каэтано скользнул на шаг назад и замер, следя за противником. А тот вдруг замедлился, и на лице, покрытом крупными каплями пота, появилось недоуменное выражение, словно синьор Хименес к чему-то прислушивался.

— Вот и все, — хмыкнул многоопытный Лионель. — А шуму-то было… Он труп.

Лучано согласно промычал, а вот Саймон негромко, но азартно удивился:

— Почему? Кай же его только задел!

— Пять, — вместо ответа спокойно сказал Лучано, и слово прозвучало в наступившей тишине громко и ясно. А еще через мгновение размеренно продолжил: — Четыре…

Хименес глубоко вздохнул и поднял саблю, сделал шаг вперед. На темной штанине расплывалось почти такое же темное, но заметно влажное пятно.

— Три… — сообщил Лучано, продолжая обратный отсчет.

На палубу упала первая капля крови — ярко-алая, словно бусина в праздничном ожерелье молодой джунгарки. А потом сразу еще одна, и еще, и потом уже кровь полилась тонкой, но неостановимой струйкой, превращая палубу под ногами Хименеса в жидкое красное зеркало.

— Два… — монотонно посчитал Лучано.

Хименес покачнулся, с тупым удивлением глянул на кровь, потом поднял взгляд на Каэтано, который наблюдал за противником со спокойным змеиным хладнокровием. Шевельнул губами, но с них, стремительно белеющих, не слетело ни звука. Впрочем, смуглое лицо Хименеса тоже на глазах теряло живые краски, выцветая в смертельную серость.

— Один, — удовлетворенно закончил Лучано.

Каэтано стряхнул с кончика своей сабли одну-единственную каплю крови и отступил назад, чтобы Хименес, падая в багряную лужу, его не забрызгал. Однако неприятный синьор бывший помощник исключительно из упрямства простоял еще два-три вдоха и лишь потом рухнул, стекленея взглядом и нелепо выбросив руку, из которой выпала и глухо стукнула о палубу сабля.

— Тот демон вас тоже только чиркнул, — негромко пояснил Лионель, и молодой некромант понятливо просветлел лицом, но боевик все же педантично дополнил: — Вскрытая артерия — верная смерть, вас должны были этому учить на занятиях по медицине.

— Почти верная, — учтиво дополнил Лучано. — Если в первые несколько мгновений пережать рану выше пореза пальцами или ремнем, то хороший целитель способен поправить дело. Но здесь его нет.

— Нет, — кивнул Саграсс. — Поэтому теоретически этот человек еще жив…

— А на практике, — подхватил Лучано, — он умер, как только острие сабли распороло ему бедро, просто упал не сразу. Думаю, пора поздравлять нашего доблестного друга!

Каэтано вытер саблю белым платком, брезгливо бросил его поверх тела Хименеса и бережно убрал оружие в ножны, а потом, обернувшись к свидетелям поединка, торжественно и грациозно поклонился.

— Пресветлый Воин сказал свое слово, — буркнул седой морской волк со старым сабельным шрамом через все лицо. — Киньте падаль за борт.

— Но-но! — вскинулся капитан Эчеверра из береговой стражи. — Здесь порт, а не помойка! Нечего кидать в воду всякую дрянь!

— Тоже верно, — согласился седой. — Мурилья, отведи «Донну» подальше и выкинь падаль у скал, чтоб его приливом к берегу не прибило. Пусть мариты сожрут, хоть какая-то польза от этого выродка получится.

Каэтано коротко кивнул, и свидетели поединка молча потянулись с корабля. Избранное портовое общество, капитан Эчеверра, синьоры Барракуды, на прощание согласно кивнувшие Лучано в знак подтверждения договоренности… Последним на берег собрался сойти жрец Всеблагой, и Лучано, вспомнив, что и вправду давно не жертвовал Матушке, встрепенулся.

— Ваша святость! — поспешно обратился он к жрецу, протягивая горсть монет, не глядя вытащенных из кошелька. Поскольку попалось сплошь серебро и золото, пожертвование получилось весьма приличным. — Благословите на милость от Всеблагой!

Жрец принял монеты в огромную ладонь, вгляделся в Лучано с высоты своего роста и густым звучным басом вопросил:

— Куда тебе столько милостей моей Госпожи, жадина? Если еще привалит, ведь не унесешь!

— А… — Лучано, польщенный и растерянный, тем не менее сразу нашелся: — Тогда моих спутников! Им тоже не помешает!

— Спутников… — протянул жрец и оглядел троицу, отошедшую от кровавого пятна, в котором лежал мертвец. — Можно бы, да зачем? Первый раз вижу рядом столько ее любимчиков! Но раз уж ты, парень, не поскупился… — Он подкинул на ладони звякнувшие монеты и прищурился. — Ладно, слушайте. — Пересыпав пожертвование в карман штанов, он небрежно ткнул пальцем в Каэтано: — Ты, морская душа, славно пашешь ниву. Зерно уже упало в нее и скоро взойдет. Милость Всеблагой на тебе и твоем доме, ибо плод этот не последний, и семя твое прорастет в веках.

— Э-э-э… — глубокомысленно отозвался Каэтано и торопливо поклонился, а Саймон театральным шепотом сказал:

— Похоже, скоро мы будем поздравлять кузена Кая и кузину Клари! Если мальчик, прошу о чести быть восприемником!

— Ты! — повернулся жрец к Лионелю, повторив жест. — Прежде плодов на древе распускаются цветы, и торопить их не след, ибо всему свой черед. Не рви бутоны, дай им пышно расцвести и порадовать сердце, тогда плоды обременят ветви дивным урожаем.

— И в мыслях не было гневить Всеблагую нетерпением… — поклонился Саграсс, и жрец одобрительно ему кивнул.

— Мне тоже напророчите счастье, ваша святость? — с кривой дерзкой ухмылкой поинтересовался Саймон. — Конечно, глядя на меня, девушки так и расцветают!

— Твое счастье, мальчишка, еще в куклы играет, — на этот раз без пышных поэтических оборотов заявил жрец, глядя на него в упор. — Дождешься ее, будет тебе любовь, настоящая и верная. Ну а если разменяешь будущий золотой на горсть медяков, тогда уж никого, кроме себя, не вини.

Саймон вздрогнул, и стало ясно, что жрец точно попал в больное место.

— Я бы вам поверил, ваша святость, — пробормотал молодой некромант, отводя взгляд. — Да только каждый день вижу в зеркале такое, отчего самому тошно, не то что девицам показывать.

— А ты себя в зеркало не разглядывай, — добродушно посоветовал ему жрец. — Смотри в глаза той, которая тебя полюбит, они-то вернее всякого зеркала будут. Вот как увидишь себя в ее глазах самым прекрасным и лучшим на свете, так хватай свое счастье и береги до конца ваших дней.

Некромант молча поклонился, то ли приняв предсказание, то ли просто не желая спорить, а жрец напоследок повернулся к Лучано.

— Я могу и без пророчества обойтись, — торопливо сообщил Лучано и для верности даже сделал шажок назад. — Мне уже как-то предсказали… всякое… вроде и отлично обошлось, но больше как-то не тянет!

— А поздно! — Жрец расплылся в людоедской улыбке, сверкнув роскошными белоснежными зубами. — Раз уж начал, всем раздам по прянику. Всеблагая к тебе милостива, а кого Матушка любит, тому посылает особую долю. Не все в этой доле тебя обрадует, иные милости Всеблагой поначалу горькими кажутся. Ты, парень, не рви апельсины, пока не поспеют, но и не отказывайся от них, когда нальются. Если хватит ума и смирения принять свою судьбу, то будет тебе все, о чем молился, да еще и сверху то, на что даже не надеялся.

— Очень ясно и недвусмысленно, — слегка успокоенный, улыбнулся Лучано. — Правда, таких пророчеств я и сам понаделать могу по три штуки на медяк, но спасибо на добром слове, ваша святость.

— Не веришь? — усмехнулся жрец. — Ладно, не верь. Вспомнишь меня, когда черная лоза трижды зацветет!

Лучано замер, пытаясь понять сказанное, а потом как во сне взялся ладонью за предплечье. Сквозь нарядный тонкий камзол и рубашку ничего нащупать не получилось, да и сама лоза не шевельнулась…, но откуда этот жрец узнал?!

А жрец, вразвалку прошагав по трапу, спустился на причал и зычно поинтересовался у портового люда, оживленно обсуждающего дуэль:

— Эй, господа, кто подкинет скромного служителя Всеблагой до Лавальи?

— Так ведь штиль на море, ваша святость! — ответили ему. — Если кто и собирался выходить в сторону Итлии, то ветра ждет! Паруса, вон, тряпками висят, ветерка не хватит свечку задуть!

— А мы Всеблагую хорошенько попросим! — так же бодро заявил жрец на весь причал. — Матушка добра и милостива, пошлет нам ветер от своих щедрот!

И тут же, словно откликаясь на его слова, по волнам, почти застывшим в плавном колыханье, пробежала рябь, с каждым мгновением все сильнее набирая силу, и затрепетали, отзываясь ветру, проснувшиеся паруса.

— Штиль кончается… — изумленно прошептал Каэтано.

— Лионель? — У Саймона был такой странный голос, что Лучано мгновенно насторожился. — Вы тоже это почуяли? Или… мне показалось?

— Избранного Всеблагой, о котором не знают в Ордене? — таким же тоном отозвался боевик. — В торговом порту Арлезы? Предсказателя и стихийника такой силы, что плетет магию даже без арканов? Нет, Саймон, вам не показалось. Только учтите, что нам никто не поверит.

И оба проводили жреца ошалелыми взглядами молодых Шипов, которых грандмастер мимоходом потрепал по плечу и пригласил почаще заглядывать на стаканчик амарильи.

— Вам, господа маги, виднее, кто это был, — заявил Каэтано, скидывая камзол и перебрасывая его через руку. — А я знаю одно, что ветра теперь хватит выйти из бухты и прогуляться до скал, где я утоплю поганца Хименеса, словно дохлую крысу! Надеюсь, вы не откажете составить мне компанию в этой прогулке?

И, повернувшись к команде, в ожидании застывшей у борта, рявкнул:

— Тело в мешок! Палубу отмыть, как младенца перед представлением богам! Боцман и рулевой ко мне, остальные — по местам! Шевелись, кракеновы дети, ваш капитан вернулся!