Глава 22. Прощание с Арлезой
Ал и Лу прогостили в Вуали еще пять дней. Пять дней, наполненных радостью и любовью, разговорами и смехом, походами на базар и к морю… Каждый из них по отдельности казался бесконечным, а все вместе закончились до обидного быстро!
Дважды Аластор, Лучано и Кармель ходили пить вино к старым мауритам — лошаднику и зельеделу. Конечно, из вежливости они звали Айлин с собой, но она даже без подсказки Амины поняла, что приглашение принимать не следует. Мужчинам не всегда требуется женское общество.
Вместо этого, проводив Кармеля и гостей, Айлин с Аминой приглашали в Вуаль честную гуль и превосходно проводили время! Асият знала истории, которые звучали то ли как страшные сказки о коварных чудовищах, то ли как подробные описания бытия арлезийской псевдонежити — прямо бери и в научную работу вставляй! Айлин их старательно записала, а потом рассказала кое-что из практики дорвенантских кладбищенских мастеров. Обе мауритки, человек и гуль, ахали, всплескивали руками, удивлялись и восхищались! А между этими рассказами незаметно заканчивался очередной кувшин шамьета и пустело блюдо со сладостями…
Потом Амина и Асият мерили на Айлин рубашки и шальвары, заплетали ей волосы, учили красить глаза по-мауритски, ну и заодно — женским премудростям. Айлин слушала и прилежно кивала, иногда про себя хихикая, когда советы оказывались уж совсем неприменимыми. Ну вот как-то не принято ни у дорвенантских леди, ни у арлезийских донн съедать мужа, который приносит семье мало добычи! Разве что в переносном смысле… Хм, а не отсюда ли выражение «поедом есть», которое она слышала в Академии от адепток-простолюдинок?
И, конечно, Айлин старательно разучивала танец с шалью, который показала Амина! Времени для этого осталось совсем мало, и, если бы не учеба у месьора д’Альбрэ, когда ей приходилось заучивать множество фехтовальных связок, и не тренированная память магессы, Айлин ни за что бы не справилась! Но Амина, оценив ее первые попытки, убрала из танца одни движения, добавила другие, вроде бы такие же эффектные, но попроще… и все стало получаться.
— Госпожа не переживать, — учила Амина. — Шаль скрывать ошибка! Даже маленький девочка хорошо танцевать, если держать шаль. А госпожа гибкий как змея, быстрый как джейран. Если что-то забыть — из другой танец брать! Откуда мужчина знать, как ты сначала танцевать хотеть? Ему главное, чтобы глаза радовать! Совсем забыть танец — качаться вот так и улыбаться! Стоять надоесть, туда-сюда красиво ходить и ногой вот так, вот так! В глаза ему смотреть, волосы туда-сюда махать! Мужчина глаз не оторвать! Не думать, правильно или неправильно, только слюна глотать! А ты вспомнить и дальше танцевать! Женщина в любовь и танец ничего не бояться!
Асият важно кивнула, подтверждая, и Айлин рассмеялась. Действительно, если смотреть на танец не как на череду обязательных движений, которые нужно строго заучить и не дай Благие перепутать, а как на импровизацию… Она «Огненный ветер» на ходу переделала в такое, что магистр Ладецки до сих пор, наверное, головой качает… Неужели не справится с комбинацией десяти-двенадцати простых движений, не сравнимых по сложности с любым магическим арканом? И неважно, что эти движения — телом, а не пальцами и силой, принцип ведь один и тот же! Она, Айлин, проводник магии, а сила или танец эту магию создают, какая разница?
Осознав это, она совершенно успокоилась и стала ждать обещанного выступления с азартом, словно экзамена, к которому прекрасно подготовилась!
Еще они успели показать Аластору верблюдов! Ал смотрел на них во все глаза, потом полез щупать копыта, тыкать пальцем в толстый мохнатый горб и заглядывать верблюду в длинную горбоносую морду. Чернявые мауриты со смуглой кожей, выдубленной солнцем и ветром, посмеивались удивлению «сына севера», зато Амина едва не сторговала у них рыженькую верблюдицу с длинными стройными ногами, широкими, как тарелка, копытами, и ресницами, которым позавидует любая красавица.
От покупки Аластор отказался с огромным огорчением, узнав, что верблюды любят тепло. Однако пообещал вернуться, когда построит дома особенную конюшню, где эти чудные звери смогут спокойно переждать холодную зиму. Хоть его и заверили, что с лошадьми верблюды не скрещиваются, похоже, Ал собирался проверить это опытным путем. А может, его хозяйственную натуру просто оскорбляла сама мысль, что в Дорвенанте чего-то нет — пусть даже и верблюдов! Они, как ему сказали, хороши на дальних переходах и при перевозке грузов, может, в армии пригодятся!
Последний день решили посвятить поездке в порт! Айлин жаждала и сама увидеть, наконец, «Невесту ветра», и показать ее друзьям! К ее удивлению, вместе с ними собрался Алонсо. К тому, что бывший контрабандист сопровождает их на базар, Айлин привыкла, но разве в порту ему не опасно повстречаться со служителями порядка? Ведь еще в Дорвенанте Амина сказала, что «Арлеза Алонсо нельзя, там опять вешать!»
Об этом она спросила у Кармеля, который ее успокоил:
— Пока Алонсо состоит на моей службе, он в безопасности. Я испросил для него королевское помилование с условием, что заплачу штраф за его дела в прошлом и ручаюсь за его добропорядочность в будущем. Конечно, вздумай Алонсо вернуться к прежнему ремеслу, какой-нибудь ретивый офицер сразу его опознает и вспомнит, что некогда за его голову назначали награду, но в Арлезе человек, твердо решивший загладить вину перед короной и взявший в поручители благородного дона с хорошей репутацией, вполне может помириться с законом.
— Какой мудрый и великодушный порядок! — восхитился Лучано. — Действительно, много ли пользы получишь с висельника? Гораздо лучше пополнить королевскую казну штрафом! А такие законы только для контрабандистов?
— Для всех, чьи преступления не относятся к коронным и не связаны с пролитием крови, — ответил Кармель. — За убийство, изнасилование и членовредительство полагается каторга или виселица, смотря по тяжести обстоятельств. А поскольку арлезийскую каторгу сравнивают с барготовыми котлами, причем в пользу последних, большинство преступников стараются не даваться живыми или радуются казни.
Айлин поежилась, и мужчины, заметив это, сменили тему разговора. Но она вовсе не сочувствовала неизвестным душегубам! Просто любое упоминание Баргота скребло когтями по сердцу, и несмотря на хмельное сладкое веселье этих пяти дней, к Айлин то и дело возвращалась мысль, не сделала ли она ошибку, так быстро и уверенно решив принять предложение Падшего? Еще и Кармеля позвала с собой на дорогу, каждый шаг по которой грозит потерей души…
Порт встретил их знакомым запахом соли, свежей и гнилой рыбы, специй, пота и еще множества ароматов, как приятных, так и удушливых. Белокрылые корабли, не такие огромные, как в военном порту, но все равно прекрасные, качались на волнах, среди парусов попадались полосатые и даже в клеточку, так что строгая белизна перемежалась ярким многоцветьем.
От Айлин не укрылось, что Алонсо окинул корабли восхищенно-тоскливым взглядом — как будто смотрел на бывшую возлюбленную, с которой давно расстались, но любовь так и не забылась.
В этот раз в экипаже рядом с Кармелем сел Лучано. Алонсо устроился с кучером на козлах, Аластор же заявил, что поедет рядом с каретой верхом — так и видно гораздо больше, и ветерком обдувает. Заботливый Лу напомнил, чтобы Альс не вздумал потерять головной платок, а еще лучше — пусть наденет шляпу с широкими полями.
Аластор только вздохнул — накануне он увлекся, валяясь на песке у моря, разомлел, и беспощадное арлезийское солнце быстро опалило ему плечи и спину. Лучано, ругаясь на самого себя, что не уследил, смазал беднягу какими-то зельями, но кожа все равно начала слезать, и теперь Ал время от времени передергивал плечами и неприязненно поглядывал на солнце… Айлин ему от души сочувствовала, вспоминая, как сама мучилась в первые дни от жары и духоты, а сейчас ничего, привыкла, да и вуаль спасает!
— Смотри, моя донна, вон «Невеста ветра», — сказал Кармель, указывая на стройный длинный парусник, и Айлин едва не взвизгнула от восторга.
Под бушпритом у него смеялась, запрокинув голову, девица, удивительно похожая на нее саму! Белая рубашка с небрежно распахнутым воротом скорее обрисовывала, чем скрывала форму груди, деревянные складки ложились как настоящая ткань, а кудри рассыпались по плечам девицы медными завитками!
— Ми синьорина! — ахнул Лу. — О-о-о-о, грандсиньор, это беллиссимо, грандиозо!
Айлин жадно вглядывалась в свою копию, одновременно млея от восхищения и сладкого ужаса перед таким неприличием. Нет, если присмотреться, у этой девицы более узкий и с приподнятыми уголками разрез глаз, нос чуть более вздернут, а губы… губы тянутся в шальной улыбке, такой знакомой, что Айлин окончательно запуталась, похожи они или нет? Наверное, так могла выглядеть ее родная сестра, украденная в младенчестве, воспитанная джунгарами, не знакомая ни с какими строгими приличиями и… невероятно этим довольная!
— Как это сделали? — обернулась она к Кармелю. — Такое сходство!
— Я одолжил у Элоизы твой детский портрет, — посмеиваясь, признался магистр. — Не тот парадный, где ты с братом, а другой, помнишь?
Еще бы она не помнила!
Им тогда было по пять лет! И лучше всего вспоминалось ощущение неудобства — перед приходом художника Мод, горничная леди Гвенивер, долго расчесывала непокорные кудри Айлин, обильно присыпая их белой пудрой, от которой чесалась голова и щекотало в носу, новое платье безжалостно давило в талии, и Айлин очень хотелось ослабить пояс, но шевелиться было нельзя. Тогда она принялась ерзать на стульчике, за спинкой которого неподвижно застыл преисполненный важности Артур, тоже тщательно причесанный и в новом костюмчике. Без шнуровки и пояса, вот ему повезло!
Леди Гвенивер тогда холодно ее одернула, а когда художник ушел, прочитала длинную нотацию, что истинные леди должны претерпевать неудобство с достоинством и выдержкой, не подавая и виду, будто что-то не так. Для следующих сеансов, впрочем, шнуровку разрешили ослабить.
Готовый портрет Айлин ужасно разочаровал. Артур на нем получился замечательно, совсем как в жизни, а вот она… Лицо, конечно, было ее собственным, с немного вздернутым носом и узким подбородком, но вот глаза художник, по просьбе леди Гвенивер, сделал такими светлыми, что рассмотреть цвет никак не удавалось, а волосы, на которые извели целую коробочку драгоценной душистой пудры, выглядели почти белыми, как это и положено Ревенгарам…
Тетушка Элоиза, которой леди Гвенивер пообещала копию портрета из уважения к ее статусу восприемницы, от такой чести вежливо отказалась, заявив, что предпочитает почаще видеть оригинал. А потом в один из редких визитов к ней Айлин повстречала в гостях у тетушки смешного и любезного мужчину, который восхищался тем, какая она хорошенькая. Наверное, плохо ее рассмотрел, ведь хорошенькой Айлин никто не называл, кроме тети Элоизы и дяди Тимоти — но они родственники и просто любили ее…
Больше этого сударя со странным выговором — арлезийским, как она теперь поняла! — Айлин не видела, а вскоре леди Гвенивер и тетушка ужасно поссорились из-за портрета — второго портрета, появившегося у тетушки как по волшебству! Вот на нем Айлин была как живая — рыжая, зеленоглазая и возмутительно конопатая! Леди Гвенивер кричала, что это позор, и даже сломала любимый веер — шелковый, с резной костяной ручкой. Айлин она его трогать запрещала, а сама сломала… А тетушка спокойно отвечала, что позор — отрекаться от своего ребенка и пытаться переделать то, что дано Благими и при этом так красиво… Айлин, которая слышала этот разговор, спрятавшись за спинкой кресла в гостиной, жмурилась от стыда и вины, потому что если самые близкие люди ссорятся из-за нее, значит, она плохая девочка. И леди Гвенивер, конечно же, потом это подтвердила. Дурная, невоспитанная, развязная девчонка!
Только теперь Айлин поняла, что этот сударь, скорее всего, и был художником, а к тетушке ее не пускали потом целый год, пока отец в один из своих редких визитов не спросил, чего бы Айлин хотелось на Зимнее Солнцестояние, и очень удивился, что самым желанным подарком для нее оказалось погостить у Арментротов…
Сколько же всего может вспыхнуть в памяти, казалось, давно и прочно позабытого, при одном взгляде на…
— Портрет был детский, — продолжил говорить Кармель, немного обеспокоенно поглядывая на нее, — и черты взрослой девушки не получилось угадать в точности, но я обратился к тому самому художнику, который его рисовал, и попросил передать характер как можно точнее. По его наброскам и вырезали эту статую.
— Маэстро был истинным виртуозо, — восхищенно заверил Лучано и вдруг тоже вскинулся: — Ми синьорина, ты расстроилась?!
— Нет-нет, совсем наоборот! — заверила Айлин, сморгнув предательскую слезинку и на миг пожалев, что сидит без вуали — но не набрасывать же ее сейчас! — Она такая красивая! И… свободная…
— Она — отражение твоей души, моя донна, — мягко сказал Кармель. — Это ты красива и свободна, и море с ветром радуются этому, как любящие родители.
«Отец точно бы обрадовался, — подумала Айлин. — Конечно, не всему, что со мной произошло, но… он бы понял. Наверняка понял бы, почему я такой стала, и почему хочу, чтобы меня больше никогда… не посыпали белой пудрой!
…Вблизи «Невеста Ветра» оказалась ничуть не менее прекрасна, чем на расстоянии. Палуба «Невесты» была начищена так же тщательно, как на «Звезде Востока», команда встретила гостей столь же доброжелательно, а немолодой, но подтянутый капитан с суровым лицом и веселыми добрыми глазами, чем-то похожий на месьора д’Альбрэ, поцеловал руку «донне хозяйке» ничуть не менее галантно, чем дон Альварес. А когда повел гостей осматривать шхуну, то стало совершенно ясно, что он влюблен в «Невесту ветра» так истово и безоглядно, как только может быть влюблен в свой корабль настоящий капитан!
А главное, все это — и начищенная палуба, и белые паруса, и горящие на солнце медные части, и теплый от солнца борт — все это принадлежало Айлин! Невероятное, восхитительное чувство!
Лучано пришел в полный восторг от корабля и изучил его весь — куда только допустили! — внимательно разглядывая, трогая и даже, кажется, обнюхивая все, что только можно было разглядеть, потрогать и обнюхать. При этом он очень напоминал Перлюрена, впервые попавшего в новое и замечательно интересное место.
Аластор же возмущенно пробурчал, что это нечестно — у Арлезы столько кораблей, да еще таких красивых, а у Дорвенанта ни одного!
«И это он еще военных кораблей не видел!» — хихикнула про себя Айлин, а вслух удивилась:
— Зачем корабли, если нет моря?
И вдруг осознала, что всю предыдущую жизнь она жила без моря, даже не представляя, сколько потеряла!
Зато теперь она сможет в любой момент любоваться морем, а еще показать его Иоланде и Клариссе, если они этого захотят, Артуру и Дарре с Саймоном…
Аластор снова пробормотал что-то себе под нос, рассмеялся, махнул рукой и сказал, что он, пожалуй, знает, куда обращаться, если корабли ему все-таки понадобятся.
Конечно, если бы они не решили вернуться в Дорвенант уже сегодня, Айлин постаралась бы задержаться… Но уж в следующий раз никто не помешает ей это сделать! Перед самым прощанием она спросила у капитана, сможет ли «Невеста Ветра» отвезти ее к отмелям, где мариты устроили лежки, и пробыть там столько, чтобы она, Айлин, смогла вдоволь понаблюдать за ними? И поспешно добавила, что ей уже случалось видеть маритов, но, к сожалению, недостаточно близко и долго, а интерес ее исключительно научный.
Капитан сообщил, что нет ничего легче. И даже пообещал, что заранее предупрежденная команда озаботится живым поросенком или хотя бы десятком кур для маритов, поскольку покормить их — и есть самый простой способ наблюдать за ними подольше. Если, разумеется, донну хозяйку не отвратит это не самое приятное зрелище. Айлин горячо заверила, что ни в коем случае не отвратит, и удостоилась уважительного взгляда и поклона.
— Ты не слишком устала, моя донна? — негромко спросил Кармель, когда они наконец покинули корабль.
— Совсем нет, — горячо заверила Айлин.
— Тогда, если наши друзья не возражают, я хотел бы нанести еще один краткий визит, — сказал он, так загадочно блестя глазами, что Айлин прямо почуяла очередной сюрприз, как Дон Леон — птичку! И не ошиблась, потому что магистр закончил: — Нас ожидает тот самый художник, что писал твой детский портрет…
— Вы хотите заказать портрет Айлин? — удивился Аластор, не слышавший их разговора в карете. — Но мы хотели вернуться вместе, а портрет — это долго. Лу позирует маэстро Коррадо, и каждый сеанс занимает несколько часов…
— Просто маэстро работает очень тщательно, — мурлыкнул Лучано, лукаво блестя глазами. — Но я не могу его винить! Даже такому таланту, как он, непросто передать все великолепие моего прекрасного облика…
— И характера! — подхватил Аластор с непонятной насмешкой.
Лу фыркнул и расхохотался.
— Видимо, маэстро Коррадо работает в традиционной технике, — улыбнулся Кармель. — А художник, к которому мы едем, одарен Великим Безликим в полной мере, то есть не только талантом, но и искрой. Перед работой он создает иллюзию модели в мельчайших подробностях и дальше использует этот облик…
Айлин не раз видела, как Иоланда готовится к экзаменам, но ее иллюзии получались не очень долговечные, развеивались за вечер. А еще у них то уши отрастали до самого пояса, словно у вендийского зверя элефанта, то нос вытягивался… Очень любопытно будет посмотреть на свою точную копию!
— Когда я ему позировал, — продолжил Кармель, — он обошелся всего одним сеансом, что очень облегчило нам дело!
— Но я не видела ни одного твоего портрета! — удивилась Айлин. — Ни в Дорвенне, ни в Вуали!
— Зато ты могла видеть фреску в Храме Семи Благих, — отозвался магистр. — Синица решил, что именно меня следует на ней изобразить в облике Баргота и позвал художника, по совпадению — того самого! Эти люди искусства пришли в такой восторг от идеи, что я едва уговорил их не придавать Падшему полное портретное сходство со мной! А то ведь могло бы неудобно получиться!
Да уж… Айлин едва не рассмеялась, несмотря на новое упоминание мастера Керена. Вот уж кто на Кармеля совершенно не похож!
— Значит, сходство мне не показалось… — проговорил Лучано. — Перед походом я ставил свечи в храме и любовался этой фреской. А на холме, когда вы ворвались в стаю демонов на своем черном чудище с копытами, я искренне решил, что вижу грандсиньора Проклятого. Только удивился, что он явился с этой стороны Разлома, а не с той…
— Ну, чего не почудится под зельями, друг мой? — улыбнулся Кармель. — Вы ведь сами об этом говорили в лазарете. Не думаю, что в действительности Баргот на меня похож.
Айлин, которая совершенно точно знала, что это не так, придержала язычок, но старательно закивала, и, к ее удивлению, Лучано тоже задумчиво кивнул…
…Художник встретил их, словно дорогих и долгожданных гостей. Высокий и худощавый, с тонким смуглым лицом, таким темным, словно оно было вырезано из мореного дерева, он окинул Айлин быстрым взглядом и заявил, что бутон расцвел в очаровательную розу. И что прекрасная невеста дона Роверо заслуживает не только парадного портрета по случаю помолвки, но и чего-нибудь гораздо более интересного.
Он обошел вокруг Айлин, что-то бормоча себе под нос и разглядывая ее, словно интересный экспонат, с тем же блеском в проницательных черных глазах, какой Айлин видела у мэтров Академии при особенно интересном обсуждении. Например, что будет, если разобрать три умертвия по косточкам, смешать их, а потом одновременно поднять снова — перепутаются или нет?!
— Маэстро, нарисуйте ее Весной! — вдруг подал голос Лу. — Как статую Весны в Вероккье… Только пусть она выходит из лесного озера, темного, как черный опал! — Виновато покосился на Кармеля и поспешно добавил: — Если грандсиньор позволит, я с радостью закажу вам этот портрет!
— У вас хороший вкус, благородный дон, — хмыкнул художник, поворачиваясь к нему и всматриваясь как будто с удивлением. — И любопытное лицо. Итлиец, да? Старая кровь… и такие примечательные глаза! Лет десять назад я писал очень похожее лицо с точно такими же глазами… Как интересно… Что ж, если дон Роверо не против, я возьмусь за этот заказ. Но вы тоже должны мне позировать! И можем поговорить о том, на кого вы так похожи…
— Я с удовольствием буду вам позировать. — Лучано улыбнулся одними уголками губ, а вот взгляд у него вдруг стал холодным и предупреждающим. — Но только если тема для беседы окажется иной. Уверяю вас, какое бы сходство вы ни увидели, оно совершенно случайно.
— В самом деле? — хмыкнул художник. — Что ж, я вас понял, благородный дон со случайным сходством.
Они обменялись любезными поклонами, и Айлин, с любопытством навострившая уши, поняла, что больше ничего не узнает. Лу и дон Диего, как звали художника, похоже, прекрасно понимали друг друга, но никого другого в это посвящать не собирались. Лучано даже отошел к стене, на которой были развешаны картины, делая вид, что внимательно их изучает.
«У каждого свои тайны, — напомнила себе Айлин. — Ты ведь тоже ему и Алу не обо всем готова рассказать!»
— Моя донна, ты согласишься позировать в рубашке? — спросил ее Кармель, о чем-то говоривший с художником, и Айлин с изумлением обернулась к нему.
— Что? — переспросила она, уверенная, что неправильно расслышала.
— Дон Диего предлагает написать два твоих портрета в облике Весны, — пояснил магистр. — Про первый ты уже слышала, а второй — для нас. Весна, спящая в цветочном гроте, это традиционный сюжет, в нем нет ничего непристойного! Обычно Весну пишут обнаженной, но я помню о твоей стыдливости…
Обнаженной?! Нет, нет и еще раз нет! Айлин ужаснулась одной мысли об этом! Да и в рубашке… Во дворце она видела картины в такой манере, ныне покойную королеву Розаберту придворный художник изобразил Госпожой Лето — но на том портрете у королевы были видны только лицо с прической и руки до запястья, все остальное скрывалось под каскадами цветов, ягод и плодов!
Может быть, художник имеет в виду нечто подобное? Но тогда ей можно не в рубашке позировать, а в хоть рыцарских доспехах — разницы все равно никто не заметит, если снять шлем и перчатки!
— Я… не знаю… — сказала она неуверенно, а потом, посмотрев Кармелю в глаза, вдруг подумала, что бояться — глупо!
Да, если на картине она окажется почти обнаженной, это будет совершенной непристойностью! Но разве большей, чем проводить время с Кармелем в его доме и в его постели? Или большей, чем танцевать чувственные мауритские танцы в тонких шелковых одеяниях? Или купаться в море вообще без одежды, принимая ласки волн и умелых рук своего любимого? Или… Да кому какое дело до ее портрета?! Его вообще можно повесить в супружеской спальне и никому не показывать! А уж их с Кармелем спальня и не такое видела!
— Я согласна! — сказала она решительно. — Буду Весной! В озере, в гроте, как угодно!
И радостно увидела, каким восхищением вспыхнул взгляд ее будущего мужа. Аластор слегка нахмурился, но тут же складка между его бровей снова разгладилась, а лицо показалось моложе и светлее, как будто на него упали теплые ласковые лучи весеннего солнца. Лучано тоже загорелся азартом и восторгом, умудрившись не сказать ни одного слова — но как засияли его глаза!
— Благодарю прекрасную донну за милость, — церемонно поклонился художник. — Клянусь искрой, что не обману вашего доверия. Никто не увидит ни ваш иллюзорный облик, ни полотно, на которое я его перенесу! Что до вас, благородный дон, — обратился он к Кармелю, — у меня осталось еще довольно набросков с прошлого раза, так что это будет гораздо проще! Итак, приступим?!
* * *
Дела в Дорвенне Грегор заканчивал с лихорадочной поспешностью. Написал управляющему приказ купить землю в новых кварталах за рекой и озаботиться строительством обещанных особняков для младшей ветви Бастельеро, проверил поступления в родовую казну за последние несколько лет. Сумма выходила весьма внушительная, что немного его успокоило, даже в худшем случае в Карлонию он уедет обеспеченным человеком. Обеспеченным по меркам Трех Дюжин, что немало в любой стране!
Еще он подготовил наметки нового Устава, написанного с учетом карлонских сословных традиций, оставалось собрать их воедино, для этого требовалась консультация боярина Войцеховича или кого-то, не хуже знающего уклад, законы и обычаи Карлонии. Ошибки вроде той, что он допустил с проектом о простолюдинах, не проверив исторические данные, Грегор повторять не собирался.
Снятые по его приказу и оплаченные лично им копии учебников и пособий, старинных редких гримуаров и самых современных научных работ, закупленное алхимическое и артефактное оборудование… Никто не скажет, что Грегор Бастельеро сделал малый вклад в будущее карлонской академии! Все это он отправил впереди себя и не медлительным обозом, которому могут угрожать разбойники, стихийные бедствия и таможенные чиновники, похожие одновременно и на первое, и на второе явление. Для переправки драгоценного груза Грегор оплатил портал и нанял опытных возчиков, привычных иметь дело со стеклом и книгами. Предупредил, что за сохранность каждой колбы и тетради они отвечают головой, и позаботился, чтобы в Латрии возы встретили люди Войцеховича — во избежание даже самой странной и непредсказуемой случайности!
Всего через пять дней оказалось, что самые срочные дела закончены, и Грегор снова шагнул в портал, сопровождаемый все той же дюжиной эскорта. Впрочем, нет, уже не дюжиной — освобожденный им от службы Майсенеш к отправлению не явился и вообще, как сказал Ладецки, взял отпуск. Для поправления здоровья и улаживания личных дел… Говоря это, магистр был хмур и подчеркнуто холоден, однако за пределы этикета не выходил, так что его мнением по этому поводу, каким бы оно ни было, Грегор пренебрег.
В конце концов, подчиненные вовсе не обязаны любить начальника, достаточно того, что слушаются, и пока ни магистр Алого факультета, ни выделенный им эскорт не решаются на бунт, Грегора их мрачная учтивость более чем устраивает!
В будущем он собирался и вовсе отказаться от услуг орденских магов, набрав охрану — раз уж она ему положена! — из карлонских молодых дворян. Бо-я-ри-чей… Как объяснил Войцехович, младшие сыновья, особенно из обедневших семей, охотно идут в ближники к тому, кто предоставит им коня, оружие и «прокорм» — содержание за счет князя или боярина. Денежное жалованье в таком случае является необязательной, но желанной наградой за особые услуги и старание, а преданность ближников обеспечивается их заботой о репутации и клятвами верности.
Грегор вспомнил и более надежные методы, которыми пользуется тот же Ставор, но подобные размышления пока отложил. Возможно, он вовсе не останется в Карлонии, если Войцехович окажется достаточно сговорчив и удовлетворится той пользой, которую лорд Бастельеро уже принес будущей академии.
Боярин встретил его все так же радушно, словно Грегор никуда и не уезжал. На торжественном ужине в честь возвращения дорогого гостя и он, и Ставор многословно расхвалили щедрость Грегора, им вторили приглашенные карлонские маги, которых ему представили как будущих магистров остальных пяти гильдий. Пяти!
Это обстоятельство Грегор еще в прошлый визит обнаружил с огромным удивлением, поскольку Ладецки то ли сам не знал, как обстоят дела на родине, то ли не придал этому значения, а карлонцы лишь плечами пожали и сами удивились — мол, кто же не знает настолько обычных, само собой разумеющихся вещей?
Гильдию разума в Карлонии не признавали! И, хотя магов с белой искрой официально не преследовали, неофициально разумники считались чем-то средним между шарлатанами и честными иллюзорниками. Во всяком случае, тех из них, кто все-таки пользовался уважением и считался полноценным мэтром, приписывали к Желтой гильдии в качестве младшей ветви.
— А как иначе-то, княже? — удивился на ужине пожилой седобородый иллюзорник, ничем, к радости Грегора, не напоминавший Волански, спокойный и рассудительный. — Они хоть и маги, а все-таки странные какие-то да подозрительные. Если от Баргота отреклись, то кто им искру дает? Если Проклятый все-таки их награждает, значит, они ему вассалы — уж так оно среди людей водится. Если же они от Баргота искру взяли, а честной службой ему не платят, так им тем более надежи нет — кто своему благодетелю не верен да не благодарен, тот человек дурной, и к добрым людям его причислять не след.
Грегор про себя усмехнулся — именно такое мнение когда-то существовало о разумниках и в Дорвенанте. Однако потом было решено, что формального отречения от Падшего и принятия орденской присяги достаточно, чтобы считать белых магов порядочными людьми, исповедующими веру в Благих. В Карлонии этот этап пока еще не пройден, как и с простолюдинами…
— Пускай вообще спасибо скажут, — добавил иллюзорник, — что мы с них подати берем да работать позволяем, а то ведь кое-кто их требует из наших земель гнать долой. Или вовсе на кострах палить, вроде как древних богов нечестивых жрецов да прислужников.
— У вас есть жрецы древних богов? — уточнил Грегор. От удивления он даже позабыл про интереснейшую дискуссию о разумниках. — Это каких же?
— Да мало ли их было! — махнул иллюзорник рукой. — Пока Семь Благих нам истинный свет не принесли, кому только здесь ни поклонялись! Вот хотя бы Речному Королю, Лесному Отцу и Доброй Матери… Ладе-Любви, опять же, требы совершали…
— Моране! — подсказал старший сын Войцеховича и тут же получил подзатыльник от отца.
— Совсем ум отшибло? — рявкнул боярин под одобрительные кивки всех, кто это слышал. — Если уж совсем невтерпеж, так зови Черной Господарыней, а лучше язык узлом завяжи. О ней и утром болтать не след, а уж когда солнце закатилось, так вовсе!
На недоуменный взгляд Грегора отозвался только Ставор, скупо усмехнувшийся уголками губ и объяснивший:
— Черной Господарыней у нас, князь, называют богиню смерти, ту, что правила в этих землях до явления Претемнейшей Госпожи. И по имени ее поминать и вправду не следует, особенно после захода солнца. Примета отменно дурная.
— И вы в это верите, милорд? — поразился Грегор. — Вы, Избранный Претемнейшей? Неужели вы… опасаетесь каких-то суеверий?!
— Вот потому, что я Избранный своей Госпожи, я никому, кроме нее, не служу и никого не боюсь, — снова усмехнулся Ставор. — А верить мне, князь, незачем, я доподлинно знаю, что у Черной Господарыни на нашей земле еще довольно силы, пока есть те, кто ей кровавые жертвы приносит и чает ее возвращения. Мы, конечно, этих выродков ловим, а крамолу старых богов огнем и каленым железом выжигаем. Но если древо многие века росло, так у него корни глубоко уходят, и побеги от этих корней в самых неожиданных местах обнаруживаются… По мне, так белые маги, кто бы им искру ни давал, зло куда как меньшее и беззубое! Впрочем, это разговор не на ночь, я вам потом расскажу все, что знать пожелаете.
Грегор кивнул, решив и вправду уделить внимание этому прелюбопытнейшему явлению. Он ведь собирался изучать карлонскую нежить — вот превосходное начало! Но сначала… сначала следует переговорить с Войцеховичем, о чем он и попросил боярина сразу, как только закончился ужин, и гости разъехались по домам.
Пожилой стихийник посетовал, что после вишневки да ставленого меда серьезные разговоры не ведутся, но взгляд у него оставался таким ясным и трезвым, что было ясно — это не больше, чем отговорки.
Когда они вместе поднялись в хозяйский кабинет, боярин кликнул прислугу, велев подать травяного отвара, сел за стол и, предложив Грегору присаживаться, уставился на него с выжиданием.
— Позвольте мне говорить прямо и кратко, милорд, — начал Грегор, сев. — Его величество Аластор, король Дорвенанта, позволил мне развестись и сменить подданство. Он готов отпустить меня… при условии, что я оставлю в Дорвенанте своего ребенка. Первенца, который унаследует титул и положение главы рода.
Говорить о родовом имуществе он не стал — и без того понятно, что Войцехович никак не мог на него рассчитывать! Умолчал и о том, что в принципе попал в двусмысленное положение, лишившись опеки над Стефаном Малкольмом. Войцеховичу незачем знать, что Грегор не может забрать сына, даже отказавшись от всех прав на род Бастельеро! Слишком много сомнений и неприятных вопросов это повлечет…
— Таков закон о сохранении золотой крови! — добавил он, увидев, как косматые брови боярина поднялись, выдавая нешуточное изумление. — Но я не могу допустить, чтобы моего сына воспитывали чужие люди! А значит, переехать в Карлонию я тоже не могу. Мне остается просить у вас руки вашей дочери и согласия на ее переезд в Дорвенант. Клянусь, я сделаю все, чтобы леди Любава никогда не пожалела, что ей пришлось оставить родину! Она будет моей полноправной супругой, и я обещаю должным образом обеспечить всех детей, которых она мне подарит…
Грегор запнулся, чувствуя, как слова, многократно и тщательно им подобранные, куда-то исчезли. Он не мог объяснить, как разочарован и зол, как ненавидит сложившееся положение вещей и упрямца-короля, позорно потакающего своей фаворитке! И как надеется — о, всем сердцем надеется! — что все это разрешится как можно быстрее, и они с Любавой получат вожделенную свободу и право самим решать, где и как жить.
— Я и сам этому не рад! — выдохнул Грегор совершенно искренне. — Я надеялся на иное… Но как только вы согласитесь, я немедленно разведусь! А когда леди Любава станет моей женой и леди Бастельеро, постараюсь приложить все возможные усилия, чтобы Карлония стала моей второй родиной — если не прямо сейчас, то в будущем.
Войцехович кивнул, поглаживая бороду, поднялся, неспешно прошел по комнате.
— Прибыли тут дары твои нашей Академии, княже. Книжиц всяческих да прочего потребного три воза привезли. За то тебе благодарность и низкий поклон. — Кланяться, впрочем, не стал, да Грегор и не ожидал ничего подобного, замерев от недоброго предчувствия. — А что до законов ваших, я так скажу — хоть и не ходить бы со своими богами в чужой храм, а только и правда не дело это, при живом отце сыну в чужих людях расти.
Грегор молча кивнул, заледенев внутри. Слова Войцеховича звучали так осторожно и мягко, как это бывает у целителей, сообщающих неприятные новости, или у тех, кто намерен тебе отказать, однако не знает, как лучше это сделать. Но Войцехович не может, не должен отказать! Он ведь уже согласился, так что же изменилось за это время?!
«Майсенеш? — мелькнула холодная и злая мысль. — Мог ли он решиться на подобное? Явиться в Карлонию после нашего разговора и сказать боярину… Да нет, глупость. Даже если бы он передал Войцеховичу мои слова, что с того?! Терпит же боярин в доме умертвие Ставора и не видит в этом ничего особенного… Нет, слова Майсенеша, даже если боевик на это решился, здесь ни при чем. Но если он здесь был и пытался отговорить боярина выдавать за меня Любаву — видит Претемная, я сдержу слово! Будет лучшим из умертвий Академии…»
— Только и отцу не по сердцу дочь на чужбину отсылать, — неторопливо продолжал Войцехович. Приняв у тихо вошедшей горничной кубок с травяным отваром, он вернулся за стол, с видимым удовольствием отпил, а потом так же ровно и размеренно заговорил снова, поглаживая бороду: — Это королям так Всеблагая на роду начертала, а простым людям подобной нужды нет. Ты, княже, не сверкай глазами — я тебе не отказываю. А только прежде подумай… Глядишь — и найдешь способ, что самому у нас остаться, что сына забрать. Король ваш, говорят, великодушный да милостивый, неужто по заслугам твоим тебе в таком святом деле откажет? А если старых заслуг недостаточно покажется — так неужели не придумаешь, как наново отличиться? А там уж тебе, герою, и слава, и честь, и красавица в жены, и сына, небось, отпустят.
— Заслуги? — переспросил Грегор онемевшими от гнева и тоски губами. — Милорд, но это… невозможно! Даже если я и совершу что-то… это может занять столько времени…
— А куда торопиться? — изумился Войцехович, даже перестав гладить бороду. — Любава, чай, не перестарок, незачем ей в храм бежать. Она и через год-другой завидной невестой будет. Да и ты, князь, милостью Благих одарен, до старости тебе далеко, можешь подождать немного. Уж подумай хорошенько, как и сына забрать, и самому тут остаться. Или скажешь, не стоит того моя дочка?
Он смотрел доброжелательно, но твердо, и Грегор понял, что любые его возражения, уговоры и доводы разобьются об это спокойствие, словно бурные волны о древний незыблемый утес. И даже злиться на боярина не выходит, потому что… потому что какой отец не желает своей дочери блага? Так, как сам его понимает, разумеется. Войцехович считает, что его дочь не будет счастлива на чужбине, несмотря на всю заботу и любовь супруга — и он имеет на это право. Утес можно расколоть, но нельзя заставить его сойти с места или стать цветущим деревом…
— Но если я смогу… — все такими же непослушными губами проговорил Грегор. — Если добьюсь разрешения на переезд вместе с сыном… Леди Любава станет моей? Вы… клянетесь, милорд?!
— Не сомневайся, княже, я ни одного своего слова не нарушу! — усмехнулся Войцехович и встал, показывая, что разговор закончен.
Молча поклонившись, Грегор вышел. В коридоре, темном, освещенном не привычными магическими шарами, а масляными лампами, тусклыми и остро пахнущими, он подумал, как было бы легко, отделяй его от исполнения планов и вправду только какой-нибудь подвиг. Любой, сколько угодно сложный и опасный! Возглавить оборону страны от нашествия людей или демонов, сразиться с нежитью, создать в Карлонии академию без простолюдинов и разумников… Да хоть этой древней богине противостоять, как ее там… Истреблять ее приспешников и стоять на страже интересов Претемной Госпожи! Что угодно, лишь бы кончилось это мучительное ожидание непонятно чего!
И только в своих покоях, в раздражении отослав камердинера и раздевшись самостоятельно, Грегор вспомнил, что Войцехович не обещал отдать за него Любаву — лишь сказал, что не нарушит слова. Ни одного своего слова, если быть совершенно точным. А говорил он много, и все речи боярина сплетались в узорчатую сеть, призванную поймать Грегора и удержать, не позволить ему разгневаться и потребовать прямого ответа. Нет, Войцехович его не обманывал! Но сказал лишь то, что хотел. То, что накладывало все обязательства на Грегора и ничего — на боярина.
«Я все равно получу леди Любаву, — пообещал себе Грегор, закрывая глаза. — Видеться с нею он не запрещал, и сегодня на пиру она была в том самом венке, что я подарил — может ли быть более ясный знак?! Позволить дочери надеть драгоценности, подаренные чужим человеком, это ведь не в строгих карлонских правилах? Подарок жениха, пусть и не признанного пока таковым, дело другое. Войцехович хитрит, добиваясь для своей дочери лучших условий, а меня желая оставить в Карлонии — союзником и помощником в делах Академии. Кто бы на его месте вел себя иначе? Но как же она красива, и как ей к лицу эти самоцветные незабудки… Я сделаю что угодно, лишь бы остаться с нею! Подвиг? Значит, будет подвиг…»
Он опустил тяжелые веки, и под ними блеснуло золото волос карлонской боярышни, заколыхалось горячим солнечным маревом, Любава посмотрела на него грустно и задумчиво, она вообще на пиру ни разу не улыбнулась почему-то, и Грегор поклялся, что сегодня же днем добьется ее улыбки, словно редчайшего и драгоценного сокровища.
* * *
Танец Айлин, разумеется, забыла.
Едва раздались мерные удары бубна Амины, все движения вылетели из ее головы так же надежно, как тщательно выученные заклинания на пороге экзаменационной аудитории. И будь это в самом деле встреча со строгой комиссией, Айлин волновалась бы куда меньше, чем теперь!
Ну что ж, зато выдался случай применить бесценный совет Амины — тот, что касался красивого хождения туда-сюда. Остановившись в центре комнаты, между двух высоких канделябров, словно отгородивших импровизированную сцену, Айлин подняла шаль перед собой… Хорошо, что шелк не такой прозрачный, как тот, с которым танцует Амина, и через него можно увидеть разве что силуэт! Качнулась вправо и влево, а потом, переступая мелкими шагами, закружилась по ковру, перебросив шаль за спину, вскинув одну руку и закинув другую за голову. Поменяла руки, снова замерла, выставив шелковый занавес перед собой, качнула плечами, затем бедрами…
Интересно было бы увидеть, «смотреть ли в глаза» и «глотать ли слюна мужчины», как уверяла Амина, но все трое зрителей сидели в полумраке, так что их было едва видно. Может, это и хорошо? А то вдруг они, вместо обещанного восхищения, посмеиваются над ее стараниями? Мало ли, что «женщина в любовь и танец не ошибаться», это ведь не значит, что она не может выглядеть смешной и неловкой!
«Впрочем, даже если и посмеиваются, что с того? — подумала Айлин. — Разве я никогда не подшучивала над Алом и Лу? И разве люблю их меньше оттого, что порой на них так забавно смотреть? И разве разлюбит меня Кармель, если я плохо станцую? Да пусть хоть смеются вслух, не для того ли и нужен танец, чтобы порадовать тех, кого любишь?!»
И, решив так, она почувствовала себя свободной, как «Невеста ветра», что танцует на волнах, не думая о том, как это выглядит. Словно рыжая девчонка, подставившая лицо соленому дыханию моря, улыбнулась и подмигнула своей человеческой сестре!
И даже бубен стукнул громче и звонче, как будто одобряя…
Айлин дернула запястьем, пуская плавную шелковую волну, изогнулась вслед за ней и услышала чей-то восхищенный вздох. Точно услышала!
Кураж захлестнул ее, поднял высоко-высоко, и стук бубна так удачно совпал со стуком сердца, что Айлин не смогла бы ни сказать, ни даже подумать, кто из них ведет в этом ритме — живое тело или туго натянутая на обруч кожа. Сейчас она могла бы вскочить на коня, оседлать волну, как морская дева, или сплести воедино множество силовых потоков, но все это осталось там, за пределами комнаты, а здесь, между дрожащих золотых огоньков, у нее был только танец — и она сама.
И этого оказалось достаточно!
Танец вел ее за собой, и это было похоже на поединок, на магию, на любовные объятия!
…Когда Айлин остановилась, быстро и горячо дыша, пот стекал у нее по лбу, а тело под шелком рубашки и шальвар взмокло так, словно она вышла из купальни. Точнее, из моря, ведь даже не облизывая губы, Айлин чувствовала на них соль… Как хорошо, что краски для лица у Амины такие стойкие!
Улыбаясь, она повела шалью перед собой, показывая, что танец закончен, и мечтая только об одном — прямо сейчас оказаться в руках Кармеля! Всеблагая Матушка, разве можно было догадаться, что от этого настолько кипит кровь?! И ноги подкашиваются…
— Моя донна…
Кармель, словно догадавшись о ее желании, шагнул к Айлин, обнял ее, не стесняясь чужого присутствия, легко коснулся губами ее губ — не стирая краску, но давая почувствовать поцелуй. Его глаза оказались совсем рядом — восхищенные, жаркие — о, какие жаркие! — будто в нем и в Айлин сейчас пылал один огонь, разделенный на двоих.
«Это все Арлеза», — подумала Айлин, ошеломленная собственным бесстыдством.
Она, полуголая, — не считать же шелковый танцевальный наряд за приличную одежду! — стоит в объятиях мужчины после танца — и какого танца! И как же ей хорошо…
«Это Арлеза! Хмельная, сладкая и горячая… Чопорная и целомудренная снаружи, в гостиных и бальных залах, страстная и упоительно искренняя за дверьми спален и в ночных садах… Ее море, ее вино, ее пряности… Гитары и мауритские барабаны, шелк и кожа, волны и бесконечные розовые лепестки — в купальне, в постели, в воде для умывания… Это Арлеза, и я никогда не забуду, что она приняла меня так, словно я родилась здесь. Словно у меня тоже смуглая кожа, черные глаза и кудри, босые ноги, которые легко бегут и по пляжной гальке, и по мягким коврам, и по мрамору, раскаленному лучами полуденного солнца. Это Арлеза, и она позовет меня обратно, потому что здесь осталось в плену мое сердце…»
— Госпожа неправильно закончить танец! — заявила Амина, и ее голос не разрушил очарование, в котором купалась Айлин, но позволил ей… слегка вынырнуть и осознать происходящее.
— Неправильно? — Айлин не успела расстроиться, но все-таки смутилась и мягко высвободилась из объятий Кармеля, который тут же ее отпустил. — И что я сделала не так?
— Все так! — заверила ее Амина и выразительно посмотрела на Кармеля, на Аластора и Лучано, которые тоже встали и не сводили с Айлин глаз. — Но госпожа подарок за танец не просить! Как можно танцевать первый раз без подарок?!
— И второй, и третий, и сотый… — посмеиваясь, продолжил Кармель. — Согласен, Амина знает толк в правильных танцах.
— Да! — гордо подтвердила мауритка и требовательно протянула руку. — Амина видеть, господин покупать госпожа подарок! И друзья господин принести с базар целый короб, у Амина зоркий глаз!
— Это был сюрприз! — весело возмутился Лучано.
— Так Амина раньше и не говорить, — резонно возразила мауритка. — Молчать и ждать! А теперь танец увидеть, пора подарки дарить! У маленький госпожа танцевать и ноги, и руки, и сердце, она заслужить самый лучший и красивый подарок!
— Амина, я уже получила лучший подарок на свете, — улыбаясь, возразила Айлин и повела рукой. — Вот это все! Арлезу, море… и вас!