Глава 25. Раскаяние магистра Райнгартена

«А я ведь не просто свечи ему ставил, я еще и в подмастерья попроситься умудрился. — Лучано едва не передернулся от озноба, пробежавшего по спине. Стихийник тяжело навалился ему на руку, шумно дыша над ухом, и Лучано молча порадовался, что портал совсем недалеко. — Чудом прошел по самому краю, не иначе! Меня, конечно, проверять этим ритуалом никому в голову не пришло, но если бы… А грандсиньор Дункан с таким искусством держал лицо — вот у кого стоит поучиться выдержке! Ни словом, ни взглядом никому не дал понять, что боится своего патрона как чумы, войны и голода вместе взятых! Хвала Благим, что все обошлось… И с ним, и с синьориной… Правда, сдается мне, что канцлер не слишком благодарен грандсиньору стихийнику за его старания. Про Альса я уж и не говорю! Это синьорина у нас воплощенная доброта и милосердие, она ведь и правда простила от всей души…»

— Как вы себя чувствуете? — спросил он вслух, выводя магистра из портала прямо во двор прекрасного палаццо — светло-кремовый, как у Эддерли, камень, окаймленная розами дорожка, а у парадной лестницы две изящные бронзовые статуи грифонов. — В глазах не темнеет, голова не кружится?

— Благодарю, уже лучше, — отозвался стихийник и махнул рукой, подзывая тут же подбежавшего лакея. — Миледи дома?

— Миледи Амандина изволит гулять в саду с миледи Лоррейн, — поспешно доложил тот. — А милорд Эжен ожидает вас в серой гостиной.

— Кузен приехал? Превосходно! Лорд Фарелл, окажите любезность… Наверняка Эжен сходит с ума от беспокойства, мне срочно нужно с ним поговорить.

— Конечно, грандсиньор! — заверил его Лучано. — Доведу, куда скажете, но обещайте, что после разговора с кузеном все-таки позовете целителя. Поверьте человеку, который кое-что в этом понимает!

Стихийник рассеянно кивнул. Лучано помог ему взойти по каменной лестнице, провел через просторный холл и чуть ли не в обнимку довел до двери гостиной, которую Райнгартен распахнул сам, с порога заявив:

— Эжен, я вернулся!.. Ты что, набраться успел, конь ты строевой?!

— А тебе жалко? — сварливо отозвался бывший командор, удобно устроившийся за столом посреди гостиной.

Компанию ему составляли на три четверти пустой графин с карвейном, стакан и блюдо с жареной курицей, уже лишившейся ножек и крыльев. Лучано потянул носом — густой хмельной дух плыл по комнате, смешиваясь с ароматами чеснока и перца. Гостиная и вправду оказалась серой, точнее, отделанной серебристо-серым шелком. Изящная мебель светлого дерева с жемчужной обивкой стен замечательно сочеталась, а вот портьеры из густо-розового бархата, вдобавок прихваченные пышными бантами, смотрелись крикливо и нелепо, словно разряженная купчиха посреди старинного дворянского палаццо. Не иначе, грандсиньора Амандина к обстановке руку приложила, обе родные сестрицы Альса этот оттенок розового просто обожают! Лучано с сожалением вздохнул… и едва не закашлялся от запаха. Купался в карвейне бывший вояка, что ли? Или просто пьет как лошадь, ожидая известий.

Подтверждая его мысли, грандсиньор Эжен уставился на кузена изрядно помутневшим взглядом и вопросил:

— Ну, говори! На плаху или ссылкой отделаемся?

«Вот это готовность к любым превратностям судьбы! — восхитился Лучано и попытался деликатно отцепить грандсиньора Этьена от своего плеча. — А какая вера в милосердие Альса…»

— Так это ты надрался, чтоб на плаху веселее шагалось? — съязвил стихийник, неуверенно проходя вперед и падая на второй стул. — Не поможет, протрезветь все равно успеешь.

— Зато с похмелья голову терять не жалко, — парировал бывший командор и щедро вылил в стакан остатки карвейна. — Сам сунешь под топор, чтобы не трещала… Говори уже, а?

— Милорд Фарелл… — Виновато оглянулся стихийник. — Простите за неучтивость…

— О, не беспокойтесь! — заверил его Лучано. — Конечно, вам не до гостей! Можете не провожать, я сам найду дорогу. Поклон грандсиньоре Амандине и вашему наследнику!

— Премного благодарен… — сообщил магистр и… потянулся к стакану кузена.

«Идиотто! — простонал про себя Лучано. — Ну куда ему пить?! Нет, причина еще как имеется! Ми синьорина простила, значит, и Альс помилует, он обещал. Можно считать, грандсиньор сегодня второй раз родился… Но много ли ему от этого будет толку, если удар хватит или сердце разорвется?! А обвинят кого?! Я его на себе приволок, репутация у меня та еще… Скажут, что отравил! Вот кузен его первым и скажет, зная, на что я способен, и что Альс их семейством куда как недоволен! Нехорошо, как же нехорошо… А еще хуже, что разговор у них сейчас будет преинтересный, а я его не услышу! Впрочем, почему не услышу?»

Оба кузена смотрели друг на друга в упор, о нем же забыли о нем напрочь, как и положено благородным синьорам, чей гость раскланялся и, значит, сейчас уйдет. Этикет ведь предписывает поступать именно так! Несомненно, в коридоре гостя встретит прислуга и проводит к выходу, но… если гость исчезнет раньше, чем доберется до ближайшего лакея, то искать его никто не станет — у прислуги просто не возникнет такой мысли.

Отступая к двери, Лучано заметил то ли нишу, то ли просто изгиб стены, прикрытый пышной драпировкой из того же кошмарного розового бархата, свисающей до самого пола. И, не переступив порога гостиной, по-змеиному скользнул за эту драпировку, оказавшись между ней и стеной. Убедившись, что маневр остался незамеченным, немного поколебался, но все-таки достал стилет и надрезал бархат, обеспечив себя аккуратной смотровой щелью.

Положение у него оказалось не самое удобное, хозяин дома, как нарочно, сел к двери спиной, но Лучано смиренно возблагодарил Великого Безликого, покровителя шпионов и лицедеев, за милость, а также грандсиньору Амандину за отвратительный вкус — и превратился в сплошные глаза и уши.

— Всеблагая Матушка, во славу тебе! — Стихийник одним махом опрокинул в себя почти стакан карвейна. Шумно выдохнул, ухватил с блюда кусок курятины, прожевал и выдохнул снова.

— Что, как вода пошел? — усмехнулся его кузен, опираясь локтями о стол. — Вот и у меня так же. Пью — а хмель не забирает! Думал, совсем трезвым тебя встречу.

— Ну, это ты себе льстишь, положим, — заметил стихийник. — Еще как забирает, со стороны виднее. Что, уже все кончилось?

Он озадаченно покачал пустой графин за горлышко и вернул на стол.

Лучано поморщился. Выдавать свое присутствие было совершенно ни к чему, но Альс велел присмотреть, и вряд ли ему хочется, чтобы сестрица безвременно овдовела, а недавно родившийся племянник рос без отца. Немного карвейна — это не очень страшно. В конце концов, уймет беспокойство, расширит сосуды… Долгая тяжелая пьянка — дело совсем другое, а дело идет именно к ней, по всему видно.

«И чего я, идиотто, ему вену на шее не придавил, пока тащил? — подумал он с сожалением. — Как раз хватило бы отправить его в постель и шепнуть грандсиньоре, чтоб не выпускала супруга из спальни, если не хочет примерять траур. А теперь и шпилькой со снотворным не запустить, второй заметит…»

— Рассказывай уже. — Бывший командор, тоже с сожалением посмотрев на графин, прямо руками доломал курицу и сунул в рот истекающий жиром кусок. — Вернули тебя живым, рожа целая, еще и королевский любимчик на себе притащил. Мэнди с малышом кланяться просил, опять же… Значит, все обошлось?

— Обошлось? — усмехнулся, судя по тону, магистр. — Можно и так сказать… Она прошла ритуал, Эжен. Легко и спокойно! Словно паэрану станцевала! Да что там, в паэране девицы куда больше переживают, там на подол наступить можно или букетик потерять… А она…

— Боевичка, — бросил его кузен, прожевав курицу. — Любимчики Пресветлого все такие, особенно по молодости. Не умеют бояться даже там, где надо. А она еще и некромантка в придачу, тоже, знаешь ли, закаляет. И уж если этого мало, то в трусости Ревенгаров никто и никогда не подозревал. Чего ты ждал, что она расплачется и признается?

— Я ждал не этого… — глухо сказал стихийник, поставил на стол локти и запустил пальцы в волосы, взъерошив их. — Я был уверен, что ритуал покажет истину. И он показал. Девчонка ни в чем не виновна. Роверстан, кстати, тоже его прошел — и тоже преспокойно.

— Господин Белая Мантия? — удивился бывший командор. — А этот зачем? Его же, вроде, ни в чем не подозревали?

Стихийник пожал плечами, Лучано хорошо видел его согнутую расслабленную спину, словно из гордеца магистра вытащили позвоночник. Или, скорее, внутренний стержень уверенности в себе.

— Сказал, что должен. Белая Гильдия, мол, должна быть свободна от подозрений… А я так думаю, не в этом дело… Да неважно! Ревенгар чиста, Эжен!

— Она Бастельеро, — меланхолично заметил бывший командор и снова захрустел куриной спинкой. — Хотя ты прав, какая из нее Бастельеро? Обвела вокруг пальца и нас, и муженька, сбежав из дома. Как думаешь, кто ее прячет?

— Король, — мрачно бросил стихийник. — Во всяком случае, разрешение скрываться от мужа дал ей он. И понятно почему — Грегор все дальше идет по дорожке своего деда, скоро за косые взгляды начнет проклятьями кидаться. Ну кто еще додумался бы вызвать на дуэль за поцелуй в честь Всеблагой? И не в кустах где-нибудь, а прилюдно, под венком, с бывшим соучеником, которого сам же к ней на первом курсе и приставил! Неудивительно, что девчонка от такого мужа сбежала, он ведь и ее мог бы…

— Гнилая кровь, — подтвердил Эжен, сплюнув на блюдо жалкие остатки хребта. — Не зря там какая-то мутная история с его безумной теткой случилась. Старый Стефан носился с дочерью как с величайшим сокровищем, а потом запер в поместье, откуда она живой уже не вышла. Говорят, Грегор не Аларику сын, а Валери, упокой ее Претемнейшая. Бастард, которого Стефан подсунул сыну в наследники, а потом и сына подвинул в правах ради ублюдка неизвестно от кого.

— В том-то и дело, что еще как известно, — в голосе Райнгартена-стихийника послышалась злая насмешка. — Не сомневайся, Грегор — сын Аларика. Но относительно Валери ты тоже прав. И, думаю, не случайно Аделин Мэрли, выйдя за сына Стефана, так и не смогла в их доме родить и вырастить ни одного ребенка. А потом и сама погибла… Гнилая кровь, говоришь? Еще какая, Эжен. Может, хоть в этом поколении Всеблагая Мать над ними смилуется, и младший Аларик пойдет в деда, чьим именем его назвали. Со внуками это часто случается, сам Грегор тому пример.

Командор негромко и протяжно присвистнул, а Лучано, и без того замерший, как мышка рядом с парой матерых котов, вовсе слился со стенкой воедино. Положим, за чужие тайны его вряд ли убьют, но как знать, о чем пойдет речь дальше?! Ох, права была грандсиньора Немайн, меньше знаешь — крепче спишь! Но как же интересно!

— Ну, чего бы ни натворили недоброй памяти Стефан и его безумная дочь, а жена от Грегора сбежала не поэтому, — подытожил магистр. — У нее и без того причины имелись. Начать хотя бы с того, что от Разлома она уже вернулась в положении. Наш светоч добродетели только о королеве двадцать лет вздыхал, а собственную адептку затащил в постель то ли в Вишневую ночь, едва девчонке семнадцать исполнилось, то ли сразу после. Я, между прочим, был уверен, что ей Аранвен-младший предложение сделает, ну или Эддерли, в крайнем случае. А Ворон успел раньше, оттер и Лебедя, и Сову! Только девица на свадьбе что-то очень уж счастливой не выглядела! Представляешь, Эжен, пять лет ему в рот смотрела, заглядывалась и краснела, а как от Разлома вернулась — будто отрезало все. Словно уехала одна девочка, а вернулась другая совсем.

— Ну, вот это уж точно не странно, — заметил командор, и Лучано молча с ним согласился. — Ты же сам рассказывал, что досталось ей — матерый вояка мог бы сломаться. Демоны, деревня эта вырезанная, Денвер — прими его Баргот!

— Не поминай! — вздрогнул магистр. — Слышать теперь про него не могу… Рассказывал, да. И холм этот видел, на котором она в Разлом шагнула. Там травы не видно было, сплошь кровь и трупы демонов. Я и тебе, и любому другому скажу, ох, не зря Фарелл дворянство получил. От крови Дорвеннов такого ждать можно, потомков Дорве Пресветлый любит и уж если посылает испытания, то щедро, на всю силу, что им отпущена. Вон, Малкольм уж на что дерьмом всю жизнь прожил, и то умереть сумел удачно — быстро и в бою. Да простят меня Благие, но Денвер со своими людьми для Дорвенанта одно хорошее дело все-таки сделал — отрубил гнилую ветку старого дерева, позволил боковой в рост пойти… Так вот, ладно — мальчишка от крови Дорве. Ладно даже итлиец, у него за спиной покойников больше, чем у иного некроманта, если правду о его прежнем ремесле говорят… Но девчонка, Эжен! Как я мог поверить, что леди семнадцати с лишним лет пройдет это все, кинется в Разлом и вернется… да точно такой же, как раньше! Разве что эта глупая шелуха влюбленности в Бастельеро с нее слетела — только поздно слишком! И знаешь, Эжен… Сегодня, когда я просил у нее прощения за ошибку… Хороша ошибка, скажи?! Так вот, сегодня я понял, за что ее все любят. Все, понимаешь?! Допустим, с королем у нее своя история, из детства еще. Но Аранвены! Она не вышла за их сына, она им никто, а они ее любят! Саймон Эддерли из-за нее едва не погиб, а Говард с Марион ее чуть ли не дочерью считают! Итлиец этот… Эжен, он ведь из Шипов, ему человека убить проще, чем шамьета чашку сварить, а он на нее глядит, как на четвертую Благую Леди! И я… наконец-то я понял…

Лучано едва не застонал от невозможности увидеть его лицо. А вот лицо бывшего командора при этом рассмотрел прекрасно — и по спине снова пробежала морозная дрожь тревоги. Очень уж беспокойным оно выглядело, но пойми отчего — от слов его кузена или того, каким странным тоном они были сказаны.

— Этьен?.. — осторожно поинтересовался командор, и стихийник издал болезненный смешок.

— Она сказала, что не винит меня. И понимает, что я хотел как лучше! Я настаивал на ее смерти, Эжен. Я, служитель Всеблагой Матери, настаивал на смерти этой девочки — как там сказал Роверстан… только потому, что она посмела выжить? Получается, так оно и есть! Мне проще было поверить в происки Баргота, чем в то, что женщина может пожертвовать собой! И не попросить награды потом. И не держать зла на того, кто желал ее смерти. Мне было легче поверить в происки Баргота, чем в доброту и отвагу!

Он уронил лицо в ладони и несколько долгих мгновений сидел так, не поднимаясь. Командор сочувственно крякнул, глядя на кузена, и… достал откуда-то серебряную фляжку.

Лучано чуть не взвыл. Точно надо было кинуть шпилькой! Сразу, как в гостиную вошел! Не в стихийника, разумеется, а в этого путта бамбино, что сейчас угробит любимого кузена из лучших побуждений! Получил бы дозу зелья и уснул тихонько под столом, а уж выслушать грандсиньора Этьена Лучано мог бы и сам! Со всеми его удивлениями, раскаяниями и страшными тайнами! Шипы к этому превосходно приспособлены, их клиенты удивляются и каются напропалую — если успевают, конечно…

— Кто не ошибается? — вздохнул бывший вояка, выдергивая пробку и наливая карвейн в стакан. — Я вот тоже… Знаешь, сколько за десять лет было возможностей прибить Бастельеро? Он же спину от своих никогда не берег, в атаку сам ходил. Если бы я тогда знал, что с ним столько проблем будет! Что я из-за него буду за жену бояться… и вообще за весь род Райнгартенов… К Барготу эту вашу магию, сыпанул бы ему во фляжку чего-нибудь по-тихому, и все бы по-другому пошло. Все равно еще три года грязь месили и позиции трупами заваливали. Сделал бы карьеру при Корсоне… Разлом? Ну, отбил бы столицу у демонов и мародеров не Грегор, а Эдвин Кастельмаро, он тоже из молодых и горячих. Знаешь, Этьен, чему война учит? Тому, что в одну рапиру ее не выиграть, какая бы лихая рапира ни была. Ни в одну пушку, ни в один магический дар. Вон, уж каков был Седой Орел, а погиб — и все равно фраганцы не отступили. Не спорю, человек значит многое, но все смертны, все ошибаются. И ты себя изнутри не выедай, как червяк — яблоко. Девчонка не виновата? Тем лучше. Она тебя простила? Совсем хорошо! Если еще и король позволит как-нибудь вину загладить, мы уж постараемся… Лорри, кстати, ее не любит отчего-то. К брату ревнует, наверное. Да и Мэнди твоя кошкой шипит, если при ней Ревенгар вспомнить. Дурочки… Подружились бы с братовой любимицей, глядишь, и при дворе появлялись бы чаще. Король наш, правду сказать, сестер не особо жалует, а для нее звезду с неба достал бы… Ну да что об этом говорить, если нашим женушкам Всеблагая женских прелестей выдала больше, чем ума. Приходится любить за то, что есть.

Он негромко хохотнул и отпил пару глотков карвейна. Поставил стакан, и к тому немедленно потянулся стихийник. Тоже сделал щедрый глоток, поежился и заявил:

— Вот увидишь, король даст ей развод. Ну, или она овдовеет. И как только освободится, сразу выскочит замуж за Роверстана. Ты бы видел, как она сегодня на него не смотрела!

— Может, смотрела? — усомнился бывший командор, и Лучано опять поморщился.

Да, вот об этом не подумал никто из них, а особенно — неопытная в сердечных делах Айлин. Такое старательное отсутствие интереса, которое она выказывала к грандсиньору Дункану, для пристального взгляда значит больше, чем подчеркнутое кокетство. Как бы ни был напряжен Райнгартен, но в женщинах он разбирается и невидимых нитей между Айлин и Дунканом не мог не заметить.

— Дураки мы все были, — вздохнул стихийник и глотнул еще карвейна. — На воды он ездил, как же! Мимо Барготова холма! А потом на руках ее оттуда унес и сам операцию делал! Уже тогда сообразить все надо было! И с каретой… Звезду магистра поставлю, что без Роверстана там не обошлось.

— Она же к Эддерли ехала, — неуверенно возразил Эжен. — Ну, то есть думала так…

— И что? — Стихийник хмыкнул и опять присосался к стакану. — Могла его туда вызвать, чтобы встретиться. Говард и Марион не отказали бы. Точно не после того, что Бастельеро сделал с их сыном. Да притащи она к ним в особняк дюжину любовников, чтобы помиловаться, они бы только ворота от Грегора покрепче закрыли! Но Роверстан-то мог сообразить, что Эддерли девчонку не звали, ну и выехал ей навстречу. А он, между прочим, бретерскую серьгу носит. И на саблях, говорят, хорош, Ладецки его даже звал особый курс вести, да Роверстан занятостью отговорился. Ты его коня видел? Это арлезийское чудовище на холме демонов стоптало чуть ли не больше, чем король секирами покрошил. И чтобы Роверстан, сидя на нем, не раскидал несколько фраганцев?

«Ну, в обстоятельствах грандсиньор стихийник ошибся, но суть сообразил верно, — признал Лучано. — Все могло быть именно так. Не было, но ведь могло!

— Вот, значит, как… — протянул бывший командор, по-братски перехватывая стакан у кузена. — А что, если Грегору об этом намекнуть? Ему, думаю, будет очень интересно, по чьей милости у него рога выше праздничного древа?

Лучано затаил дыхание. Нет, он, конечно, продолжал дышать, но очень тихо и медленно, сам не заметив, как соскользнул в то особое состояние, которое считалось наилучшим для работы Шипа — безмятежное внимательное спокойствие и сосредоточение. До спины магистра Райнгартена — пять с половиной шагов. Обычных, а длинных и быстрых — не более трех. Ему шпильку под ухо, его кузену — стилет в горло или в глаз…

Нет, не пойдет, из незнакомого особняка так просто не убраться. Даже если трупы сразу не найдут, его непременно увидят выходящим из гостиной, потом сопоставят время… Яд? Для этого нужно хоть ненадолго оказаться рядом с бутылкой. Если он сделает вид, что забыл о чем-то сказать и вернулся, может получиться, но на месте грандсиньоров Райнгартенов пить в своей компании он бы не стал, да и потом велел бы поменять бутылку. Репутация…

Можно, конечно, все отложить, но потом будет сложно добраться сразу до двоих.

«Надо же, как быстро с меня слетело благое намерение быть законопослушным порядочным человеком, — мельком удивился он. — Как только речь зашла о том, что пострадает Айлин… Одно хорошо, эти двое не из некромантов, значит, точно не встанут кадаврами!»

— И с чего это ты решил оказать ему подобную услугу? — поморщился, судя по голосу, магистр. — Думаешь, если Грегор убьет свою жену, моя вина перед ней исчезнет?

— Может, и не убьет, — задумчиво возразил бывший командор. — Но если попытается, король ему этого не простит. И Совет Магистров — тоже не потерпит. Ведь не потерпит же? В любом случае, Великим Магистром Бастельеро быть перестанет. А если убьет Роверстана, то на пост Архимага не останется других претендентов.

— Стать Великим Магистром таким образом? — брезгливо уронил стихийник. — Какая мерзость. После того, как я ложно обвинил эту женщину в поклонении Барготу, самому пойти на такую подлость?! Эжен, если бы я не был уверен, что ты всего лишь шутишь… Нет, не вздумай даже. Пусть леди Айлин будет счастлива, уж она заслужила это больше, чем кто-либо.

«Неожиданно, — признал Лучано. — Я-то был уверен, что грандсиньор Райнгартен хочет стать грандмастером больше всего на свете, не считаясь с ценой. А оказывается… что ж, приятно ошибаться в людях, если это ошибка в лучшую сторону! А еще приятнее, что убивать никого не нужно, во всяком случае, прямо сейчас. Что ж, пожалуй, пора уходить?»

Он прислушался к тишине в коридоре, и ему показалось, что тишина эта не совсем безупречна. Как будто слышен какой-то шелест… Платье? Или штора на высоком окне, выходящем во двор? Лучано изо всех сил напряг слух…

— Ну, тогда молчим, — хмыкнул Эжен. — И молимся Семерым, чтобы Бастельеро сломал себе шею как можно раньше — с нашим участием или без, как уж получится… Этьен?.. Этьен, кровь Барготова, ты чего!

Он привстал, потянувшись к кузену, и тут разом случились две вещи. Почти за спиной Лучано, точнее, за полуприкрытой дверью, что-то цокнуло, а стихийник начал заваливаться на стол, ухватившись ладонью за его край.

— Сердце… — прохрипел он, вторую руку прижимая к груди. — Болит…

— Лекаря! — заорал бывший вояка, вскакивая из-за стола! — Целителя, мать вашу Барготом через дюжину демонов! Бегом!

Лучано тяжело вздохнул, стоя за ширмой. Допился все-таки, беспокойный идиотто. А у него при себе никакого подходящего зелья, на шпильках только мгновенный яд, снотворное и стимулятор. Усыплять грандсиньора поздно, травить вроде не к чему, а дать ему «умри после меня» — сердце уж точно не выдержит. Удивительно дурацкое положение! И… что же это стукнуло в коридоре? Показалось, или там действительно кто-то стоял? И много ли этот кто-то услышал?!

Между тем в особняке поднялась суматоха, кто-то вдали звал целителя, с минуты на минуту тот должен был появиться, а выбраться из убежища теперь не выйдет. За тяжелым бархатом его никто не увидит, если только не отдернет драпировку нарочно. И даже окажись лекарь магом, заниматься он будет драгоценным пациентом, причем со всем вниманием и старанием.

Что ж, остается пересидеть здесь, пока все не уберутся из гостиной, что с его выучкой совершенный пустяк, а потом потихоньку ускользнуть из особняка — уже немного сложнее, но тоже ничего невыполнимого. Нет, но все-таки, мог ли кто-то быть в коридоре? Не устраивать же допрос в чужом доме? Если все же был… Отвратительная, между прочим, привычка — подслушивать чужие разговоры, да еще так неумело, мешая другим вовремя уйти. Вот из-за таких дилетанти страдают порядочные люди, просто делающие свою работу!

* * *

После лаборатории малая гостиная Аранвенов показалась удивительно теплым и приятным местом. Возможно, потому, что ее обстановка заметно отличалась от традиций этого дома. Вместо привычного белого, серого и серебристого стены здесь были обтянуты темно-синим шелком, отчего комната выглядела меньше и темнее, но гораздо уютнее, а голубые с серебром занавеси делали ее еще и нарядной.

Аластору подумалось, что так могла бы обставить гостиную его матушка, она любит сине-голубые оттенки и передала эту любовь ему. А вот Мэнди и Лорри предпочитали золотистые, розовые и зеленые краски во всем, от одежды до обстановки. И как было бы хорошо, если бы различия в мыслях касались у его родных только такой невинной вещи, как выбор штор или платья.

«Надо бы навестить Лоррейн, — подумал он. — Она ведь носит дитя, а женщина в это время всегда нуждается в большем внимании и заботе, чем обычно. Возможно, милость Всеблагой подействовала на Лорри благотворно, и хотя бы она не станет думать таких глупостей, как Мэнди? Ну вот зачем им эта дурацкая затея с собственным двором и фрейлинами? Что за интерес играть в живых людей, да еще в своих подруг, словно в куклы? Я бы только порадовался, если бы можно было еще сильнее сократить штат королевской придворной службы!»

Устроившись в кресле напротив Дункана, он дождался, когда горничная принесет горячий шамьет и угощение, поймав себя на том, что малодушно радуется даже такой отсрочке от разговора. Магистр был спокоен и расслаблен, как человек, только что с честью выдержавший непростое испытание, и в другое время Аластор ни за что не стал бы портить ему этот миг триумфа, но… Что ж, остается надеяться, что и это их дружба выдержит, как уже выдержала очень многое!

— Полагаю, я должен вас поздравить, — сказал он вслух. — Но разве могло быть иначе?

— Благодарю за эту уверенность, — слегка склонил голову Дункан. — И обещаю, что постараюсь ее оправдать. Тот, к кому мы сегодня взывали ради установления истины, не получит моей души.

Он говорил так просто, серьезно и уверенно, что Аластор сразу поверил — так и будет. Эту битву Баргот не выиграет. И ему тут же стало стыдно за собственную слабость, словно сила духа Дункана легла на него отблеском, требуя проявить не меньшую стойкость. Магистр не побоялся пройти рискованный, грозящий ему смертью ритуал, а он, Аластор, не решается на откровенность? Не бывать этому!

— Я просил вас о разговоре, — сказал он, наливая шамьет. — Боюсь, он будет непростым. И заранее прошу сохранить его в тайне от всех, особенно от Айлин.

— К вашим услугам, — снова кивнул Дункан. — Хотите, чтобы я принес клятву искрой?

— Вашего слова вполне достаточно, — поспешно отозвался Аластор. — Я думаю, вы и сами согласитесь, что никому не стоит об этом знать. Магистр… — Он запнулся, но заставил себя продолжать: — Я обращаюсь и к разумнику, и к другу… Признаться, я в замешательстве. Даже в отчаянии! Я впервые сегодня понял, что не могу управлять собственными чувствами, а ведь мне всегда казалось, что это естественно для мужчины и дворянина. Я… был уверен, что есть вещи, которых честь и совесть не может позволить человеку, если он считает себя достойным… этого наименования. Например, предать друга. Или… посмотреть с неподобающими мыслями на женщину, которую выбрал близкий тебе человек. Причем она ответила ему взаимностью! Я… никогда не понимал, как можно думать об этой женщине иначе, чем о сестре! Ведь это же единственно правильное поведение, если считаешь этого мужчину почти братом…

— Ваше величество… — начал Дункан и вздохнул: — Впрочем, позвольте в этот раз воспользоваться дарованной мне привилегией и звать вас по имени. Раз уж вы обращаетесь ко мне по-дружески, не следует и мне отгораживаться от вас этикетом. Аластор, вы ведь говорите о себе и Айлин?

— Вы заметили?! — вырвалось у Аластора, и он мучительно, густо залился краской, чего с ним не случалось уже очень давно. — Я хотел сказать, вы поняли… как давно?!

— Задумался об этом некоторое время назад, а подтверждение получил только что, — спокойно ответил магистр. — Полагаю, для вас давно не секрет чувства, которые к Айлин испытывает наш итлийский друг? Я привык, что при ее появлении душа и разум Лучано сияют, словно драгоценные камни, излучая свет, называемый любовью. И весьма благодарен за сдержанность, которую он неизменно проявляет, не позволяя себе ничего лишнего, выходящего за границы нежной и верной дружбы. Поверьте, ему нелегко это дается, я-то знаю. Как же мне было не заметить, что сегодня вокруг Айлин засияло сразу три таких источника?

— Три? — удивился Аластор. — А, вы и себя посчитали! Ну конечно, простите!

Дункан бросил на него странный взгляд, словно хотел поправить, но тут же с улыбкой кивнул. Аластор же почему-то вспомнил, с каким лицом Дарра Аранвен накинул Айлин на плечи шаль… и что запнулся о свечу, хотя неловкость канцлеру ни в коей мере не свойственна… Могло ли… Нет, они ведь друзья детства! Да и леди Немайн тоже переживала и за Айлин, и за Дункана!

— Ее нельзя не полюбить, — сказал он, продолжая эти мысли, но получилось так, что выдохнул искреннее признание. — Я… рад, что вы все поняли. Это избавляет меня от мучительной обязанности признаваться в том, о чем и говорить, и думать стыдно. Я… так виноват перед вами!

— Виноваты? В чем? — Дункан казался так же искренне удивленным, а в его голосе слышалось теплое сочувствие, но никак не возмущение, которого Аластор втайне опасался. — Разве любовь можно поставить в вину? Иногда она толкает на ужасные поступки, но сама любовь не виновата в этом, как не виновата родниковая вода в том, что кто-то добавил к ней отраву и убил человека. Разве Айлин не достойна любви? Так в чем же вы себя вините?

— Я… — Аластор смешался, но попытался собраться с мыслями, глотнув шамьета. Густой сладкий напиток приятно согрел горло, и показалось, что думать легче. — Я не должен был влюбляться в женщину, которая… любит другого. И намерена выйти за него замуж!

— Вы так говорите, словно у вас был выбор, — заметил Дункан. — Словно сделали это по собственной воле. Позвольте повторить: мы имеем власть над поступками, которых требует от нас любовь, но не над самой любовью. Помните страсть, которую вызывают женщины из рода де ла Гуэрра? Только сам мужчина решает, на что он пойдет ради обладания предметом этой страсти. Вы признались, что любите Айлин, и я знаю, что это вам далось нелегко. Но все-таки прошу о еще большей откровенности — что вы намерены теперь делать?

— Я не знаю, — признался Аластор, с отвращением замечая, что его голос дрогнул. — Одно могу сказать точно — ни в коем случае я не собираюсь вставать между вами и как-то мешать… Айлин достойна быть вашей женой, как и вы достойны ее. Вы любите друг друга! И я должен научиться жить с этим… Ведь живет же как-то Лучано! Наверное, мне следовало спросить у него, как он с этим справляется…, но я не подумал. И, честно говоря, не уверен, что стоит бередить его раны…

— Вы правы, — кивнул Дункан. — К тому же если считать нежеланную любовь болезнью, то приходится признать, что каждый сам должен составить себе лекарство от нее, чужие рецепты не подойдут. Скажите, Аластор, вы понимаете, что в вашем случае это было почти неизбежно?

— Неизбежно? Почему? — Аластор снова глотнул шамьета, испытывая невероятное облегчение оттого, что Дункан говорит с ним таким спокойным размеренным тоном. — Я же никогда не думал о ней… так!

И тут же упрекнул себя в забывчивости, граничащей с ложью. Да, пока Айлин в его памяти оставалась девочкой двенадцати лет, конечно, он не думал о ней как о девушке, даже понимая разумом, что она выросла — где-то там, вдали от него! Но когда увидел ее, вывалившуюся из зеркала… взрослую, едва знакомую и все-таки близкую, будто родную! Тогда он понял, что девочка стала прелестной девушкой, и его отношение к ней как к сестре этого не изменит. Он волновался в ее присутствии, когда они собирались в путь. Месьор д’Альбрэ назвал ее дикой розой Дорвенанта и пошутил, что был бы он моложе…

И потом, в пути, Аластор часто втихомолку любовался Айлин! Ее милым лицом, то озорным, то серьезным, ее ласковым взглядом, ее огненными кудрями, даже веснушками! Он чуть Лучано не прибил за фривольные намеки возле озера! И ни за что не признался бы даже себе самому, что хотел бы обладать смелостью итлийца и хоть краешком глаза увидеть… ну, то есть лучше, чем увидел — на мгновение, второпях, пытаясь оттащить Лу… Даже этого ему хватило, чтобы онеметь от восхищения и поторопиться вернуть происходящее к подобию благопристойности!

А потом была ее свадьба… проклятая свадьба, на которой Аластор совершенно искренне желал ей счастья! В нарядном платье и драгоценностях Айлин снова стала незнакомкой — взрослой и обворожительной женщиной. Дикая голубка превратилась в альвийскую птицу! И хотя тогда он был ослеплен любовью к Беатрис и даже подумать не мог об Айлин как о возлюбленной… любоваться ею ему ничто не мешало.

Так что же он все-таки испытывал к ней все эти годы?! Неужели это странное, постыдно сладкое чувство всегда было с ним, будто тайный порок… Нет! Одна мысль об этом подняла в нем горячее возмущение. Считать любовь к Айлин пороком, явным или тайным, Аластор решительно отказывался! Просто не мог назвать ее так!

— Я писал ей письма, — сказал он вслух. — Шесть лет в имении я писал ей письма. Но… в них не было ничего о любви! Дункан, ей было двенадцать, ну какая любовь к ребенку?! Просто она была такой славной… Смелой, умной, озорной и доброй… Когда я ей писал, я… как будто обращался к самому лучшему в себе — к тому Аластору Вальдерону, которым я хотел быть! И потом, когда мы снова встретились, я понял, что она именно такая, какой я ее помнил, только лучше! Самая прекрасная девушка на свете! Но… я ведь не любил ее… Вот Беатрис — любил. Желал так сильно, что с ума сходил… боготворил землю, по которой она ходила, изнемогал от этой любви, как от жажды, а уж когда утолял… Я никогда не думал об Айлин — так! Не хотел ее как женщину, не мечтал зачать с ней ребенка…

— У любви много обличий, Аластор, — мягко сказал Дункан, когда Аластор беспомощно смолк и опять скрыл смущение глотком шамьета. — Есть и такое. В том, что вы любите Айлин, лично у меня нет никаких сомнений. Как и в том, что вы искренни, когда говорите, что не хотите вставать между ею и мной. Помните, я сказал, что тоже хочу с вами поговорить? Я не знал, решитесь ли вы на объяснение, и потому намерен был сделать первый шаг и разрешить эту неприятную ситуацию.

— Разрешить? Разве это можно сделать? — Аластор обрадовался, на миг представив, что вот сейчас Дункан предложит ему что-нибудь такое… разумническое! Заклятие какое-нибудь, способное вернуть все как было — чтобы никаких лишних мыслей, ненужных чувств… — А вы способны это сделать?!

— Я? Нет, — невозмутимо разрушил собеседник его мечты. — Это способны сделать только вы. Нельзя внушить кому-то настоящую любовь, но нельзя и разлюбить вместо кого-то. Человек может управлять только собой.

— Вы же сказали, что любовь… ну, что она нам неподвластна!

Аластор чувствовал себя не обманутым, нет… он и сам понимал, что все не может быть так просто! Но разочарованным — пожалуй.

— Любовь — да. Но к обстоятельствам, ее порождающим, это не относится. Если бы вы шесть лет не думали об Айлин как о своей маленькой подруге, а впервые встретили ее, когда ей было уже восемнадцать, могли бы вы ею увлечься?

Аластор вспомнил Айлин, которая вывалилась из зеркала. Стройная фигурка, огонь волос, глаза сияют колдовскими зелеными огнями, щеки горят… Еще бы он ею не увлекся!

Он кивнул, боясь, что голос его выдаст. Неважно, что магистр и так читает по каким-то признакам все, что у Аластора на душе. Это никак не помогает обнажать душу еще больше.

— Ну, вот вам и ответ, — вздохнул Дункан и тоже глотнул шамьета. — Обстоятельства сложились так, что ваша дружба затмила саму возможность любви — во всяком случае, в ваших глазах. Как бы объяснить… Так дичок яблони, выросший в удачном месте, за шесть лет вырастает в крепкое высокое дерево. На него можно попытаться привить другой сорт, но время упущено, и дичок сопротивляется, выпуская все новые побеги от корня… Можно ли превратить дружбу в любовь? Иногда — можно. Только вот нужно ли?

— А любовь — это, значит, культурное деревце? — с сомнением протянул Аластор, честно пытаясь переложить свои чувства на такой приземленный предмет, как выращивание сада.

У матушки, между прочим, прекрасно получалось… И нет ли здесь секрета того, как именно их с батюшкой любовь превратилась в прекрасное мощное дерево, давшее… ну, самые разные плоды, если честно. Мэнди с Лорри, вон, те еще яблочки, крепкие и красивые, но ведь дурны-ы-ы-ые… Так, ладно, что-то его не понесло не туда, как жеребенка-двухлетку…

— Дерево, с которым только вам решать — что делать, — кивнул Дункан. — Если его не поливать, не ухаживать за ним со всем старанием и заботой, дерево может засохнуть.

— А если взять топор и хорошенько рубануть — засохнет совершенно точно, — мрачно дополнил Аластор. — Значит, и с любовью так можно? А… почему же вы тогда не избавились от любви к Айлин? Ведь она вышла за другого, и у вас даже надежды не было…

— Почему не было? — приподнял бровь магистр. — И почему я должен был избавляться от этой любви? Я и в мыслях этого не держал! Напротив, я всегда верил, что Айлин будет моей. Пусть она ошиблась и пошла не той дорогой, что могла привести ее к счастью, но я собирался ждать, сколько нужно. И, поверьте, готов был ухаживать за деревом нашей любви, что бы ему ни угрожало.

Аластор на миг представил Грегора Бастельеро в образе ледяного града… нет, жука-древоточца! Которого так и хочется хорошенько приложить каблуком… Мысли недостойные, но как же приятно…

Он с пониманием взглянул на Дункана. Так вот о чем говорит магистр. Если не получается просто отбросить любовь к Айлин, нужно сделать так, чтобы эта любовь не получила власти над его мыслями и, тем более, над поступками. Как не захватила она Лучано! Итлийский котяра любит Айлин, в этом нет никакого сомнения, но ведь держит себя в руках! Не пытается отравить Дункана, присвоить Айлин себе… Он просто дарит ей любовь, как маяк, виденный в Арлезе, дарит свет кораблям — ничего не требуя от них взамен. И счастлив этим…

— Так что вы собирались мне предложить? — спросил он уже почти спокойно. — Это как-то касается сегодняшнего ритуала?

— И да, и нет, — откликнулся магистр. — Теперь, когда Этьен Райнгартен убежден, что Айлин не принадлежит Барготу, одной проблемой меньше. Но вы были совершенно правы, когда просили ее не появляться в Дорвенне. Так намного проще… Это дает нам свободу маневра и позволяет надеяться на безопасность. Мы собирались вернуться в Арлезу сразу после ритуала и провести там как можно больше времени, пока ситуация с Грегором Бастельеро не разрешится так или иначе. Но… есть основания полагать, что и после этого мы не вернемся в Дорвенант. Моя донна сказала, что хочет жить в Арлезе, и это совпадает с моими давними желаниями так, как я не смел и надеяться.

— Вы хотите переехать в Арлезу? Насовсем?

Это оказалось больно — больнее, чем он думал… чем ожидал от этого разговора, еще не зная, куда тот свернет. Рассудком Аластор понимал, что это прекрасное решение их… затруднений. Айлин окажется далеко от него — и будет там счастлива. Двойная польза. Беллиссимо, как говорит Лу. Они смогут навещать ее иногда, а уж при редких визитах Аластор точно удержится от глупостей!

И потом, он ведь скоро женится, не стоит тянуть с этим больше необходимого. Новый брак его отвлечет, принесет возможность собственного счастья и, во всяком случае, множество забот, которым король, муж и — скорее бы! — отец обязан будет уделять должное внимание. В общем, все устроится самым наилучшим образом, правда же? Пора взрослеть… Пора позволить Айлин выбирать тот путь, на котором она будет счастлива.

— Но ведь тогда вы не сможете оставаться на должности моего советника! — спохватился он. — Подданный другого государства, родич короля Арлезы, даже не живущий в Дорвенанте? Как же я без вас?!

— Если позволите, я останусь просто вашим другом, — улыбнулся Дункан. — И, если вам понадобится моя помощь, вы всегда можете на нее рассчитывать. Порталом я приду к вам из Арлезы так же быстро, как явился бы из особняка в Дорвенне — только призовите! Все мои знания и умения всегда к вашим услугам.

— Значит, и с поста магистра гильдии уйдете? — вздохнул Аластор, понимая, что решение принято и, похоже, вряд ли изменится.

— Уже, и с превеликим удовольствием, — кивнул Дункан. — Как я ждал этого момента — не представляете! Впрочем, вы-то как раз теперь представляете, ведь гильдия — это тоже маленькое королевство в своем роде. Я вырастил прекрасного заместителя, который справится с делами не хуже, а то и лучше меня, потому что я-то всегда мечтал заниматься наукой, а мэтр Дарси — прирожденный администратор. Все равно я бы передал ему гильдию в ближайшее время и очень рад, что это случилось пораньше.

— Что ж… — Аластор попытался улыбнуться, не смог и не стал даже пытаться. В конце концов, Дункан и так знает, что у него на душе, так зачем лукавить? — Я ведь и в самом деле смогу вас навещать, правда? И все обернется к лучшему…

— Так и будет, — спокойно подтвердил Дункан. — Не сомневайтесь, так и будет. И, если мне позволено дать вам последнюю рекомендацию в должности вашего советника, не ищите в будущей жене подобие Айлин. Копия никогда не удовлетворит того, кто имел счастье знать оригинал. Ищите женщину, которую вы будете любить и уважать саму по себе, которая будет иметь для вас несомненную личную ценность. Клянусь всем, что мне дорого, вы достойны собственного счастья, и я от всей души желаю вам его.

Он встал, и Аластор последовал его примеру, поскольку говорить в самом деле больше было не о чем. Конечно, потом они еще вернутся к вопросу передачи дел… к реформам, которые Дункан предлагал Малкольму и которые получили шанс только сейчас, к далекоидущим планам, которые обсуждали вместе с Ангусом, а потом и с Даррой… И с Бастельеро придется что-то решать, и Айлин следует защитить от слухов… Все это будет потом, а сейчас Аластору было больно и легко, потому что он принял решение и был уверен, что оно правильное. Не легкое, не приятное, а правильное — уж эту разницу он знал хорошо и понимал, что сделал верный выбор.