Глава 26. Нежданные вести

Возвращение в Арлезу все-таки пришлось отложить на несколько дней. У Кармеля возникла необходимость еще раз переговорить со своим преемником, и касалось это, как ни странно, визита лорда Бастельеро в Карлонию. Точнее, последствий этого визита — скорого появления новой магической академии в Латрии. Оказывается, разумники не имели в Карлонии своей гильдии, их даже не признавали полноценными магами! Кармель, говоря об этом, хмурился и злился, что было на него совершенно не похоже, и от этого Айлин испытывала чувство острой несправедливости и неправильности происходящего. Ну, в самом деле, как можно не считать белых магов достойными собратьями по Ордену?! Мало ли, что когда-то они были связаны с Барготом! Сейчас разумники относятся к нему даже с большей настороженностью, чем все остальные маги, уж ей ли не знать?!

— Все не так просто, моя донна, — вздохнул Кармель. — Заговор Морхальта и Денвера очень повредил разумникам в глазах профанов, которым не объяснишь многие тонкости. И неважно, что ни одного разумника в заговоре как раз и не было! Привести в наш мир заговорщики хотели именно Баргота, и от этого случилось нашествие демонов, а также прочие неприятности. Кто их знает, этих разумников, рассуждают обычные люди, может, и они втайне мечтают о явлении Проклятого.

— Какая глупость! — с чувством сказала Айлин, намазывая на поджаренный тост первым слоем соленый сыр, а вторым — земляничное варенье. — Разумникам Баргот не нужен! Они не были замешаны в заговоре! И все равно виноваты?! Но… причем тут все-таки Карлония?

— Притом, что раньше, до Разлома, можно было попытаться изменить мнение карлонцев и все-таки создать в новой академии если не Белую гильдию, то хотя бы Белый факультет. Все-таки обучать разумников и иллюзорников следует по-разному, а дети с белой искрой в Карлонии и Влахии рождаются. Пусть не так часто, как у нас, но они есть. И сейчас им приходится непременно ехать в Дорвенант, чтобы изучать белую магию такой, какая она есть. А это доступно далеко не всем.

— Несправедливо, — вздохнула Айлин. Сочувствие к далеким карлонским разумникам все-таки не испортило ей аппетит, сочетание сладкого и соленого оказалось удивительно вкусным. Подумав, она добавила сверху две маринованные оливки, которые страстно полюбила в Арлезе, и признала новый вкус тоста идеальным. — Но разве с этим можно что-то поделать?

— Можно, — кивнул Кармель. — Во всяком случае, мы с мэтром Дарси на это надеемся. Видишь ли, во фраганской Академии наук имеется медицинский факультет, на котором лечебное дело штудируется без всякой магии. Собственно говоря, факультет этот медицинско-алхимический, поскольку там же изучаются лекарства, их составление и воздействие на организм человека… — Он проводил странным взглядом второй тост, который Айлин намазала и сунула в рот, и продолжил: — Мы предложим фраганцам открыть на этом факультете особое отделение — для магов, имеющих Белую искру и желающих посвятить себя именно медицине — лечению душевных болезней и исследованиям в этой области. Не так давно лорд Бастельеро запросил для карлонцев копии пособий, по которым учатся наши разумники, все учебные программы и прочие документы, необходимые для полноценного обучения. Мы с Дарси просто сделали несколько больше копий, чем это требовалось…

— И отдадите их фраганцам?! — восхитилась Айлин. — А… зачем?!

— Затем, — несколько рассеянно улыбнулся Кармель, — что никто не любит, когда у соседа есть то, чего нет у тебя. Пока магов разума учили только в Дорвенанте, карлонцам было очень легко с этим мириться и убедить себя, что не так уж эти непонятные и опасные разумники им нужны. Но представь, что свои разумники появятся во Фрагане… а может, и в Арлезе — со временем! И только в Карлонии их не будет — собственных, я имею в виду, считающих Карлонию своей единственной родиной и преданных карлонскому королю. Ну разве не обидно?

— Очень обидно! — подтвердила Айлин и потянулась за третьим тостом. — И тогда они из зависти создадут у себя в Ордене Белую гильдию?

— Именно, — кивнул Кармель. — Или, как минимум, задумаются, что не так уж белая магия опасна, если другие страны стремятся ее использовать. Конечно, это потребует важных и сложных договоренностей с фраганцами… и, боюсь, не получится, пока лорд Бастельеро находится на посту Архимага. Все нововведения, связанные с моей гильдией, абсолютно точно придутся ему не по нраву, а уж те, которые в значительной мере выводят разумников из-под власти нашего Ордена — тем более.

— Но он ведь сам хочет, чтобы в Карлонии появился новый Орден! — возмутилась Айлин. — Почему Орден без разумников — это хорошо, а разумники без Ордена, но при фраганской Академии — плохо?

— Прекрасный вопрос, моя донна, — усмехнулся Кармель. — И я даже признаю, что во многом позиция лорда Бастельеро обоснована. Магов непременно следует контролировать, чем и занимается Орден. Любых магов — и разумники в этом не исключение. Возможно, позволяя Фрагане иметь собственных магов разума, мы выпускаем джинна из сосуда, как говорят мауриты, то есть совершаем нечто очень опасное, с далеко идущими последствиями, которые не в силах просчитать в полной мере. Но я хочу, чтобы в Эдоре появилось еще одно место, где мои собратья с белой искрой найдут приют, обучение и помощь. Если оно появится не в Карлонии, а во Фрагане — пусть будет так.

— А почему ты сам не представил эту идею Совету Ордена? — Айлин с сомнением посмотрела на оставшиеся тосты, но все-таки решила не набивать желудок совсем уж бессовестно. После завтрака она собиралась попросить Кармеля о фехтовальной тренировке, и четвертый тост представлялся в этом свете совершенно излишним. Но от пары ломтиков ветчины ничего же плохого не будет, верно? Особенно, если тоже обмакнуть ее в варенье, только не земляничное, а брусничное. Уммм, вкусно-то как!

— Это было бы не так просто теперь, когда я подал в отставку. Моя донна, как ты себя чувствуешь? — спросил Кармель, внимательно наблюдавший за этим действием. — Тебя не мутит? Голова не кружится?

— С чего? — удивилась Айлин. — Это тебе было дурно после… ну… после лаборатории!

Если говорить честно, «дурно» звучало изрядным преуменьшением. Правда, Айлин в полной мере оценила заботу мастера Керена, с которой он посоветовал ввести его кровь именно в спальне, но все равно, мог бы и предупредить! А так Кармель, впрыснув кровь из пробирки себе в вену, взглянул на Айлин, заверил ее, что все прошло благополучно и что он прекрасно себя чувствует. А потом пошатнулся, едва добрался до кровати, тяжело осел на нее и попросту лишился сознания, ужасно напомнив Айлин Лучано после ледяной реки. Такой же жар и бессвязный бред у него и почти такое же чувство беспомощности у нее! Ведь если бы Айлин кинулась в ближайшую целительскую лавку, так любая лавка закрыта ночью, а если послать Амину или Алонсо в Академию, где совершенно точно есть дежурный целитель, то что ответить на вопрос — какова причина болезни?!

К счастью, оказалось, что Амина понимает в лечении куда больше Айлин. Призвав на помощь Алонсо, она приготовила травяное питье с острым пряным запахом, и к утру Кармель по крайней мере пришел в себя.

Тут-то и выяснилось, что лечиться он терпеть не может, в точности, как любой другой мужчина, порывается встать и уверяет в своем великолепном самочувствии даже в то время, когда просто поднять голову от подушки требует от него значительных усилий!

В ответ на эти возмутительные речи Айлин заявила, что встанет он только тогда, когда полностью пройдет жар, и впервые поняла магистра Бреннана, который частенько говорил с адептами именно так.

Надо сказать, у Амины она в этом нашла полное понимание. Мауритка терпеливо подавала Кармелю очередную порцию питья, помогала менять ему промокшие от пота рубашки, вытирая кожу влажным полотенцем, и сменяла Айлин у постели больного…

— Боги создали женщина, чтобы мужчина не пропал совсем, — заметила она, когда Кармель в очередной раз попытался заверить, что ему уже лучше.

— А у нас говорят, что это женщина без мужчины пропадет, — вздохнула Айлин. — И потому он должен о женщине заботиться.

— Правильно говорят, — невозмутимо подтвердила Амина. — Зачем мужчина правда знать? Он должен думать, что важный дело в жизни заниматься. Хороший мужчина без важный дело — как колодец без воды, ни на что не годен! — И добавила, неодобрительно глядя на Кармеля: — Господин лежать спокойно, пить лекарство, кушать отвар из жирный старый курица. Если подняться слишком рано, Амина закатать господин в ковер, пока не выздороветь!..

— Это женский заговор, — буркнул Кармель, удивительно напоминая Айлин Воронов, которых она частенько навещала в лазарете.

— Господин пусть радоваться, что здесь нету гуль Асият, — заметила Амина. — Она бы его не так лечить!

Услышав это, Кармель содрогнулся, поспешно закутался в одеяло и заверил, что методы лечения, предпочитаемые гулями, наверняка чрезвычайно интересны, однако исследовать их он предпочел бы не на своем опыте.

Айлин, которой чутье и логика подсказывали, что большинство этих методов заключаются в съедении больного, энергично закивала, Амина же подмигнула ей и негромко сообщила:

— Господин женский заговор не нравится. Ха! Две женщина в дом это всегда либо заговор, либо война. Уж лучше заговор!

— А разве нельзя обойтись без войны и заговора вообще? — поинтересовалась Айлин.

И тут же вспомнила, что с Иоландой, единственной близкой по возрасту и образованию девицей, с которой она постоянно общалась и даже жила вместе, у них была сначала война, а потом… да, пожалуй, именно что заговор!

— Можно, — пожала плечами Амина. — Если мужчина вовсе никчемный, зачем ради него война или заговор делать? Только в такой дом с такой мужчина совсем грустно жить!..

Айлин поняла, что пауза слишком затянулась, а Кармель продолжает смотреть на нее вопросительно и по-прежнему как-то странно.

— У меня все замечательно! — заверила она, не соврав ни единым словом. — Я прекрасно себя чувствую!

— Это радует, — кивнул Кармель. — Надеюсь, такое состояние продлится как можно дольше. И боюсь, что у меня для тебя неожиданные новости, моя донна. Вернее, этих новостей мы ждали, но точно не сейчас. Скажи, тебе известно, что у женщин в положении часто меняются пристрастия в еде?

— Что?

Айлин посмотрела на стол, на тарелку, где остался один-единственный поджаренный тост, такой золотистый, соблазнительный… Тосты она любила всегда, но либо с маслом или сыром, либо с вареньем, что-нибудь одно… И ветчину в бруснику никогда не обмакивала! Да она вообще сладкое с соленым никогда не смешивала, и зря, это очень вкусно, оказывается… Так, но ведь Кармель не об этом! Он сказал…

— Я не могу быть в положении, — сказала она растерянно и беспомощно. — Просто никак не могу! Я знаю, как это бывает…

— И как же? — тихо и подозрительно ровно спросил Кармель, не сводя с нее внимательного взгляда, словно чего-то ожидал.

— Отвратительно! — с чувством заявила Айлин. — Мутит, вся еда кажется омерзительной, тело тяжелеет и не слушается, а еще постоянно хочется то ли плакать, то ли кидаться заклятиями, то ли все сразу. И сил ни на что нет!

— Но ведь первый месяц ты провела в пути к Разлому, — еще осторожнее напомнил Кармель, и Айлин заподозрила, что он все-таки говорит всерьез. — И даже не знала о том, что носишь ребенка.

— Ну так мне и еды никакой особенной не хотелось! Ее было так мало, да и ту добывал Пушок… Не представляю, где бы он взял ветчину с брусничным вареньем! Нет-нет-нет, невозможно!

— Каждая беременность протекает по-разному, — так же бесстрастно пояснил Кармель. — Я точно знаю это по опыту своих сестер и жен своих братьев. Ни одной совершенно похожей. А если это тебя не убеждает, позволь, я взгляну магическим зрением. Срок еще совсем маленький, но первые изменения ауры уже должны быть заметны, если знать, куда и как смотреть.

— Да… конечно… — выдохнула Айлин.

Кармель встал из-за стола, сделал пару шагов и опустился перед ней на колени, прямо на пол столовой. Айлин едва не отшатнулась — помешала высокая спинка стула — и сложила руки на коленях, сцепив пальцы так крепко, что ободки колец больно врезались в кожу.

— Тш-ш-ш… моя донна… — Кармель взял ее руки в свои и принялся ласково гладить. — Постарайся успокоиться. Я могу ошибаться, еще ничего точно не известно. Но в любом случае, я с тобой, и все будет хорошо. Я люблю тебя, и вместе мы справимся с чем угодно…

— Просто посмотри как можно лучше, — попросила Айлин, и ее голос дрогнул. — Я хочу знать…

Она с трудом расцепила пальцы и отвела руки в стороны, хотя знала, что исследовать ауру они не помешают. Но если есть хоть малейшая возможность, что Кармель увидит и поймет что-не так… Да, это глупо и недостойно образованной магессы, которая эту ауру сама сотни раз разглядывала, но… она не хочет сейчас быть образованной, умной и сильной. Она хочет, чтобы ее мужчина посмотрел и сказал, что все в порядке! Никакого ребенка, пожалуйста! Не сейчас! Это слишком рано! Слишком больно и страшно!

Несколько мгновений Кармель смотрел на ее живот, совершенно плоский под легким утренним платьем. Потом положил на него теплые пальцы и провел ими сверху вниз, едва заметно надавливая. Айлин, которая знала, что это следующий этап исследования, когда первый, без прикосновения, не дает уверенности в увиденном, замерла и затаила дыхание.

Миг, второй, третий… Она смотрела поверх его головы, и солнечный блик играл на жестких, черных как смоль волосах, в которые она столько раз уже запускала пальцы, крича от удовольствия и выстанывая его имя… А потом Кармель, не говоря ни слова, подался вперед и поцеловал живот Айлин. Ей стало все ясно, и слезы сами собой брызнули из глаз.

— Когда? — прошептала она. — Мы ведь были так осторожны… Ты надел новый артефакт, и он не рассыпался…

— А еще я пил зелье, — признался Кармель, поднимаясь с колен. — И даже это считал не до конца надежным… Прости, моя донна, это моя вина. Мне следовало просто потерпеть.

Айлин в отчаянии замотала головой. Его вина?! Да нет же, это ведь она захотела! Он только что отошел от болезни, но уже пытался вставать… Показалось, что это отличный способ удержать его в постели… Они просто дурачились, не делая ничего такого… Ласки, поцелуи, объятия… Все случилось само собой, но ведь на нем было зачарованное кольцо, да и Амина потом сказала, что у Айлин особое лунное время, в которое вероятность зачатия минимальна! Не могло ничего случиться, просто не могло! Артефакт, зелье, лунные дни… и еще он тогда отодвинулся раньше, чем излился…

— Это я виновата, — сказала она тихо, уткнувшись в его плечо. — Я захотела… мне казалось, я умру от желания, если не получу тебя… Всего один раз… И ему хватило, да? Ничего не помешало?

Она рывком вырвалась из объятий Кармеля и лихорадочно огляделась. Бежать в лабораторию, чтобы все высказать этой твари? Слишком далеко! Слишком долго… А вдруг, его просто нет на месте, не сидит же он привязанный в своем кабинете? Да плевать! Плевать, что она не богиня и у нее нет силы повелевать временем и пространством. Баргот — хозяин зеркал?! Отлично, ей этого достаточно! Не в первый раз, между прочим!

Айлин подскочила к зеркалу в углу столовой, почти такому же, через которое вышла к Аластору, и с размаху хлопнула гладкую поверхность рукой — словно пощечину дала. Магии она при этом не влила ни капли, но браслеты все равно предупреждающе нагрелись. А вот отражение столовой в сверкающем стекле ничуть не изменилось, но все равно Айлин почудился едва заметный, на грани ощущений, отзвук. Словно в немыслимой дали звякнул колокольчик…

— Ненавижу тебя, слышишь?! — закричала она, ни на миг не сомневаясь, что эта бессмертная сволочь все услышит. — Ненавижу! Ты все испортил! Я хотела этого ребенка! Всем сердцем хотела! Но я сама должна была решить, когда ему появиться на свет! Хоть это я могла решить?! Хотя бы в этот раз?! Ты украл у меня это право! Никогда не прощу! Никогда! Никогда! Никогда!

Она замолотила кулаками по стеклу, и зеркало отозвалось глухим гудением, но Айлин знала, чуяла всей своей сутью — там, далеко, тот, кому она хотела бы крикнуть это в лицо, все слышит и хмурится…

— Моя донна! — Кармель поймал ее за плечи, оттянул от зеркала, развернул к себе и крепко обнял. Айлин всхлипнула ему в плечо, потом еще раз и еще… Ухитрилась не разрыдаться, и это, пожалуй, было даже большим чудом, чем докричаться до хозяина Запределья через обычное зеркало.

— Скотина… мерзавец… — простонала она в мягкую белую рубашку и горячее твердое плечо под ней. — Как он мог?.. Я хотела учиться, сдать экзамены и только потом… Я же не отказывалась! Мне тоже нужен был этот ребенок, я хотела привести его в мир… Кармель… Ну почему все так неправильно?!

— Тш-ш-ш-ш… — Обнимая и прижимая к груди, Кармель укачивал ее, словно Айлин сама была ребенком в крепких отцовских объятиях. — Моя донна… моя дорогая девочка… Прости… Какой же я болван… Знал ведь, что он ни перед чем не остановится, найдет способ… Прости… Мне жаль. Но лишь потому, что это нарушило твои… наши планы. Еще раз прости, но о том, что этот ребенок появится на свет, я сожалеть просто не могу.

— Я тоже! — выпалила Айлин, возмущенно вскинувшись и глянув ему в лицо. — Я хотела этого! Просто не сейчас, когда все так сложно, и я… Как я теперь буду учиться?!

— О, если дело в этом, ничего страшного. — Кармель по-прежнему обнимал ее за плечи, только теперь мягче, не сковывая движений. — Я уже думал об этом, когда ты сказала, что хочешь переехать в Арлезу. Это будет непросто, но все можно решить.

— Решить? Как? — Айлин позволила себе поверить в это — всего на миг! — и тут же устыдилась, разве она не знает, что для Кармеля очень мало невозможного? — Мне придется посещать Академию беременной?

— Ну, для начала, нужно дождаться королевского решения по опеке над Алариком Раэном. А потом тебе можно будет сдать некоторые курсы экстерном. — Рука магистра легла ей на голову и принялась ласково гладить волосы, перебирая растрепавшиеся пряди. — Сама подумай, зачем леди из Трех Дюжин непременные занятия по этикету? Ты ведь знаешь его намного лучше своих соучеников.

— Я его только знаю, — буркнула Айлин, — а вот применять…

— Ну, на время экзамена потерпишь эту необходимость, правда? — Голос Кармеля был спокойным и веселым, но Айлин только теперь поняла, что именно этой недавней вспышки он ждал и, пожалуй, опасался. — Все курсы общего образования ты можешь сдать экстерном. Обычно данная практика не применяется, чтобы дворяне, которых учат этому с раннего детства, не заносились перед простолюдинами. Академия призвана воспитывать в адептах чувство единства, а не наоборот… Но обстоятельства бывают разными, и разрешение на частичный экстернат ты получишь, обещаю. Верховая езда, этикет, музыка и танцы, фехтование… Неужели любимая ученица месьора д’Альбрэ не уверена, что сдаст академическое фехтование?

— Ну… — Айлин всерьез задумалась и поняла, что… сдаст, наверное. Во всяком случае, те учебные схватки, которые она видела у выпускников, готовящихся к экзаменам, уже не вызывали у нее такого благоговения, как раньше. Все-таки методы месьора отличались от академических очень сильно и в лучшую сторону… — Фехтование — ладно, верховая езда — тоже. А история? Литература, землеописание? Орденское право?!

— Даже и не знаю, кто бы мог подготовить тебя по истории и орденскому праву? — в голосе Кармеля слышалась улыбка, и Айлин фыркнула, сообразив. — Возможно, тот, кто составлял по ним экзаменационные вопросы? Литературу и землеописание тоже позволь взять на себя. Теперь, когда проказы в компании господ Воронов не будут тебя отвлекать от учебы, ты освоишь весь необходимый материал за несколько месяцев, сдашь экзамены, и число предметов для тебя сократится примерно вдвое.

— Ну… да, — снова согласилась Айлин. — Останутся только основные магические дисциплины… А последние два года — это специализация в избранной области. Я уже давно решила, что хочу быть мастером призраков, и если милорд Эддерли мне не откажет…

— Совершенно не вижу причин для этого, — заверил ее Кармель. — Он не раз говорил мне, что был бы счастлив тебя учить. С ритуалистикой могут помочь Аранвены, остальное тоже можно решить.

— И все это можно совмещать с беременностью?! — не поверила Айлин. — А после рождения ребенка я смогу ездить на занятия? Хотя бы самые важные?!

— После рождения ребенка ты, конечно же, будешь ездить на занятия. Но насчет беременности я бы пока не стал загадывать, — подумав, признался Кармель, и Айлин оценила его честность. — Мы пока не знаем, как ты будешь себя чувствовать. Изучать историю и литературу, если у тебя будут на это силы, можешь сколько угодно, а вот бегать по кладбищам за умертвиями и устраивать дуэли на Молотах Пресветлого… Сама понимаешь, с этим лучше подождать.

Айлин прыснула, представив, как запрыгивает на склеп, придерживая живот, и подумала, что это ужасно несправедливо, что у мужчин таких сложностей не бывает. Иначе они наверняка пересмотрели бы требования этикета и вообще подход к рождению детей! Но… хотя гнев на Керена и не думал проходить, холодной упругой змеей свернувшись где-то внутри, в целом ситуация перестала выглядеть настолько безнадежной и отчаянной.

— Я так тебя люблю… — сказала она, глядя Кармелю в глаза. — Ты понимаешь, что для меня важно, и не только не отказываешь в этом, но и готов поддержать. С тобой рядом я могу быть собой. И… мне уже не страшно… Ни за себя, ни за этого ребенка.

— Моя донна, это лучшее, что может услышать мужчина. — Кармель наклонился к ней и поцеловал — долго, нежно, удивительно ласково и бережно.

Айлин закрыла глаза, утопая в горячем сладком мареве, разливающемся по телу, и вдруг подумала, что в прошлую беременность леди Эддерли запретила ей супружеские визиты на середине срока, да и то, в основном, потому что Айлин они были глубоко неприятны. А с Кармелем все будет иначе, и если это не повредит ребенку… Ведь предохраняться-то теперь не нужно! Все уже случилось, и никуда теперь не денешься…

«Иногда женщины теряют ребенка, — заползла непрошеная мысль, отвратительно холодная и скользкая, как ядовитая гадина. — Иногда это случается даже по их желанию…»

Айлин честно признала эту мысль собственной, появившейся лично у нее, и никакой Баргот к этому не причастен не был. Просто потому, что Барготу этот ребенок как раз очень нужен, а сложности Айлин его ничуть не волнуют. Но если представить… просто на миг представить, что эта беременность закончилась, едва начавшись… Конечно, потом она родит другого ребенка! В более удобное время, когда закончатся неприятности с лордом Бастельеро, когда она получит перстень и почувствует себя полноценной хозяйкой Вуали…

«А этот не родится никогда?!»

Ей захотелось прикрыть живот руками и мгновенно стереть из своего разума мерзкие мысли, как будто даже они способны были повредить ребенку. С Алариком Раэном такого не было! Она полюбила его после рождения, но когда носила в себе, не понимала в полной мере, что это для нее значит. Ей было плохо, тоскливо и горько, она ненавидела себя за то, что потеряла Кармеля и возможность быть счастливой, и некий отблеск этих чувств, как ни пыталась она этого избежать, все равно ложился на плод в ее чреве. Потом это прошло, как только она взяла сына на руки, увидела его сморщенное личико, почувствовала запах, услышала плач… Но теперь-то Айлин точно знала, что этого, второго ребенка, будет любить не меньше, а главное — сразу! Не дожидаясь его появления на свет!

«Баргот — мерзавец! — подумала она с глубочайшей убежденностью. — Наверняка он и это учел и спланировал… Ну что ж, раз так получилось, я выношу и рожу малыша сейчас. Но ни за что не подпущу родственничка из Запределья к этому ребенку!»

— У нас ведь еще есть время? — спросила она. — Срок совсем маленький… Ты проболел целую неделю, и мы были вместе на третий… нет, на четвертый день после ритуала. Потом три дня до встречи в особняке Аранвенов… Сегодня пятый день после нее… Прошла всего неделя! Может, ничего еще и не случится?

— Так бывает, — согласился Кармель. — На первых неделях тело женщины еще может отторгнуть плод, скрыв это очередными лунными днями. Но я бы не стал на это рассчитывать. Когда в дело вмешиваются божественные силы, обычно они получают то, чего хотят. И, признаться, я почти рад, что наш… общий знакомый так заинтересован в этом ребенке. Это дает надежду, что течение беременности будет легким, а роды — безопасными. Уж хотя бы это он тебе должен!

— Я теперь понимаю, почему Дженни положила в шкатулку с моими драгоценностями ожерелье из Вольфгарда и сказала, что оно мне пригодится, — вздохнула Айлин. — Наверное, она и вправду отличная гадалка. Надену его завтра же и снимать до самых родов не стану! Но… если мой брак с лордом Бастельеро не расторгнуть в ближайшее время, как мы потом… ну…

— Докажем, что ребенок — законнорожденный? — правильно понял ее Кармель. — Что ж, моя донна, я вижу только два выхода. Первый — прибегнуть к великодушию нашего дорогого Аластора и просить о срочном расторжении брака. Но тогда тебе придется объявить о своем появлении в Дорвенне, выдержать встречу с лордом Бастельеро и ответить на его претензии относительно Аларика Раэна. Признаться, мне бы всего этого не хотелось. Я не сомневаюсь в твоем мужестве и решительности, но Грегор Бастельеро опасен, и не следует подталкивать его к пропасти еще сильнее. Падая туда, он способен кого-то увлечь за собой…

— А второй выход? — спросила Айлин, нежась в его объятиях и постепенно все сильнее уверяясь, что Кармель точно что-то придумает и все правильно устроит.

— Тот, о котором мы уже не раз думали и говорил. Брак в храме Странника по древнему обычаю, существовавшему еще до прихода Благих и Баргота. Он не требует развода и является окончательным, ему не может воспрепятствовать никто и ничто, кроме воли тех, кто в него вступает. Если ты искренне и добровольно желаешь стать моей женой и разделить мою жизнь и судьбу, я сочту честью отвести тебя в этот храм.

— Желаю! — выдохнула Айлин. — Всем сердцем! Клянусь искрой и…

— Не надо клясться, — остановил ее Кармель. — Я верю. Странник не соединяет тех, кто не хочет этого. В противном случае заключение брака просто не свершится. Что ж, тогда остается решить всего пару вопросов. Я знаю несколько храмов Странника, но предпочел бы увезти тебя из Дорвенанта побыстрее, как мы и собирались. Ты согласна сочетаться браком в Арлезе?

— Конечно! Мы ведь будем там жить, это правильно и логично! А свидетели? Гости?

— Свидетели желательны, — согласился Кармель. — Хотя бы двое. Предлагаю позвать Аластора и Лучано, раз уж они были на нашей помолвке. В случае судебного разбирательства слово его величества будет неоспоримым аргументом. Что касается гостей… Моя донна, храмы Странника очень маленькие, это, скорее, часовни. И предназначены они для тех, кто обычно не может сочетаться браком иначе. В них помещается невеста, жених и тот, кто заключает брак по праву Странника, то есть любой прохожий или заранее позванный человек. Всего трое! А кроме них, там и пара свидетелей-то едва разместится. Если позволишь, я бы предложил сначала заключить брак, а потом устроить праздник в Вуали, и уже на него позвать всех, кого пожелаешь!

— Артуру понадобится отпуск… — Айлин уже захватила эта идея. — Иоланда явится с женихом, а тетушка — с месьором! Ну и Кларисса с лордом Каэтано! Саймон, Дарра, Вороны… Нам потребуется немало времени, чтобы всех собрать! Да, столько ждать никак нельзя… Ты прав, если мы потратим время на подготовку, ребенок опять родится слишком быстро после свадьбы! Не хочу! Поженимся в часовне как можно быстрее, а потом уже устроим самый лучший праздник в Вуали! Погоди, а кто нас поженит? Неужели мы будем просто сидеть там и ждать какого-то прохожего?!

— О, на этот счет, моя донна, беспокоиться не стоит, — довольно, как огромный сытый кот, усмехнулся Кармель. — У нас имеется еще один общий друг, которого я, если помнишь, обещал пригласить на свадьбу. Не знаю, в каких краях он изволит пропадать, но если позову — явится вовремя, в этом я уверен.

— Дон Раэн?! — догадалась Айлин. — Ты думаешь, он правда услышит свое имя, брошенное на ветер?! Как будто… он и есть…

— Тс-с-с… — Кармель приложил палец к ее губам и пояснил: — Не будем нарушать волшебство лишними разговорами и вниманием к нему. Раэн никогда не лжет, в этом я уверен. Так дадим же ему возможность не делать этого и впредь, избегая лишних вопросов. В чем я точно убежден, так это в том, что Страннику, кем бы он ни был, нужны настоящие друзья и душевное тепло. Дон Раэн — наш друг, зачем нам знать о нем что-то еще?

— Позови его, — согласилась Айлин, пряча лицо у Кармеля на груди и чувствуя себя в полной безопасности, уверенной в себе, в своем мужчине и в том, что все будет хорошо. — Пусть он будет тем, кто соединит нас. И пусть эта связь никогда не разорвется!

* * *

Вернувшись в Карлонию, Грегор изо всех сил присматривался и прислушивался к Войцеховичу, пытаясь понять, не охладел ли боярин к мысли выдать за него Любаву. Внешне все оставалось по-прежнему, стихийник радушно потчевал Грегора на званых обедах, неизменно представляя его гостям как своего друга и надежду Карлонской Академии, предлагал устроить то охоту, то праздник, и пользовался всякой возможностью заверить его в том, что «князю Григорию» в доме Войцеховичей рады как родному.

Грегор, который лучше многих знал, какие бывают родственники, принимал эти знаки внимания благодарно и любезно, в свою очередь продолжая мягкую и терпеливую осаду будущей супруги. Боярышня Любава являлась ему ночью в сладких мужских грезах, и днем Грегор искренне радовался, что невинная карлонская дева не может прочитать в его разуме, с какими чувствами он на нее смотрит, о чем мечтает и на что надеется. Кто бы мог подумать, что он, всегда гордившийся своим хладнокровием, будет ждать благосклонного взгляда или милой улыбки, словно влюбленный адепт!

Грегор даже уточнил у Ставора, с которым сошелся вполне накоротке, чтут ли в Карлонии Всеблагую Мать такими же праздниками, как в Дорвенанте? До ближайшей Ночи Боярышника оставался почти год, до Вишневой Ночи — гораздо меньше, а самым близким праздником, который он теперь предвкушал с нетерпением, было Зимнее Солнцестояние. Как рассказал Ставор, в этот праздник, продолжавшийся здесь, как и в Дорвенанте, целую неделю, устраивали катания на санях с горок и санные прогулки, наряжали праздничное Древо и дарили друг другу подарки, девицы гадали на замужество и жениха, а мужчинам позволялись более вольные, чем обычно, ухаживания — разумеется, с согласия родителей выбранной девушки.

И Грегор уже предвкушал, как сможет обнять Любаву в санях, пусть между ними и будет несколько слоев одежды. Ему хватит запаха ее волос, горящих от смущения щек, мимолетного пожатия тонких пальчиков. Скорее бы надеть на один из этих пальцев кольцо — сначала помолвочное, а потом и обручальное!

Он старательно ловил каждый взгляд Любавы, как умирающий от жажды ловит пересохшими губами капли воды, искал в этих взглядах подтверждение того, что нравится будущей невесте, и все чаще ему казалось, что только скромность мешает боярышне ответить на его любовь явным вниманием. Ведь известно, что каждая женщина отзывается на ухаживания мужчины сообразно своей природе! Дерзкая и распутная — отдается страсти сразу и охотно, костер ее желания вспыхивает мгновенно, распаляясь от каждого слова и прикосновения. Добродетельная, напротив, сопротивляется любви тем сильнее, чем больше ее манит этот свет, словно мотылька — гибельное пламя свечи. Опасаясь утратить невинность, такая девица до последнего таит свои чувства даже от самой себя, не говоря уж о счастливом влюбленном, но тем слаще миг победы над ее притворным равнодушием…

О, судя по тому, как торопливо Любава отводила взгляд, стоило Грегору попытаться его поймать, заливалась краской в ответ на его комплименты и ускользала при попытке вызвать ее на откровенность, любовь уже прокралась в ее сердце и вот-вот должна была сдать нетерпеливому завоевателю ключ от якобы неприступной крепости.

А в промежутках между редкими свиданиями, которые неизменно проходили в присутствии матушки Любавы, ее компаньонок и леди Ставор, Грегор с удовольствием занимался делами новой академии, которая обретала все более зримую форму. Его величество Якуб выделил карлонскому отделению Ордена старую крепость, построенную во времена основания Латрии. Сама крепость располагалась в сердце столицы, но к ней примыкали значительные земельные владения, где можно было устроить все необходимые службы. Богатый дар, которым следовало распорядиться с умом.

Лорд Ставор заказал придворному архитектору проект перестройки основного здания, которому следовало сильно измениться, а Войцехович вместе с другими стихийниками обследовал сеть энергетических линий на месте будущей Академии и нашел их превосходными. Грегор, в свою очередь, нанес визит на пустырь, где предполагалось разместить будущее академическое кладбище, и предложил обустроить его по образцу дорвенантского — с возможностью доступа из Академии самым кратким и простым путем.

Эти заботы занимали его дни всецело, а вечера он посвящал разговорам со Ставором, который оказался удивительно интересным собеседником, с боярином Войцеховичем и его гостями. Иногда в гостиную приходили обе юные леди и садились в уголке, занимаясь рукодельем. Тогда Грегор чувствовал себя котом, разомлевшим у камина, и ему казалось, что леди Любава источает свет и тепло, словно маленькое солнышко. Наконец нашлась та, кто развеет мрак, едва не поглотивший его душу!

Так продолжалось… десять дней, пара недель, больше? Он не считал, отдавшись спокойному течению времени и не заботясь о том, что принесет следующий день. Рассудком Грегор понимал, что его отсутствие в Дорвенанте на руку его противникам, но прямо сейчас оспорить волю короля и забрать Стефана Малкольма было невозможно, а значит, оставалось ждать и наслаждаться каждой минутой долгожданного покоя.

В то утро, когда из Дорвенанта прислали почту, Грегор как раз собирался предложить леди Любаве прогуляться по Латрии. Местные кареты имели открытую разновидность — как раз для лета, и Грегор лелеял надежду, что в этот раз его невеста возьмет с собой только компаньонку, оставив дома надоедливую подругу. Насколько Грегору было легко и приятно общаться с лордом Ставором, настолько его раздражала дочь влашского некроманта, и про себя он давно решил, что после свадьбы под любым предлогом постарается отвадить эту неприятную особу от дома. Уж лучше пусть лорд Ставор берет с собой свое умертвие, оно хотя бы молчит и не поднимает глаз. Вот бы леди Ставор хватало воспитания и такта следовать этому благому для девицы примеру!

Решив разделаться с письмами побыстрее, Грегор бегло просмотрел их. Отчет управляющего может подождать… Очередное письмо с извинениями и заверениями в родственной любви от Люциуса — тем более. Какие-то приглашения на семейные праздники — ну, это лишь по требованиям этикета, едва ли кто-то действительно рассчитывает увидеть лорда Бастельеро у себя дома, а случись подобное — вряд ли обрадуется. Последний конверт, аккуратно склеенный из нежно-розовой бумаги и пахнущий духами, заставил его удивленно вскинуть брови — ни обратного адреса, ни имени на послании не было.

Нетерпеливо вскрыв конверт ножом для бумаг, Грегор развернул письмо. Прочел… В глазах потемнело, а в виски немедленно ударила острая злая боль, пульсируя в такт бешено забившемуся сердцу. С усилием сглотнув, Грегор заставил себя вдохнуть поглубже. Выдохнул, еще несколько раз прогнал воздух через легкие и перечитал письмо в третий раз — каждое слово, каждую букву, написанную изящным почерком с легкомысленными завитушками. Большего несоответствия между формой и содержанием он представить себе не мог, словно драгоценными безделушками украсили гниющий труп.

«Милорд Бастельеро! Испытывая глубочайшее уважение к Вам лично и сочувствие к Вашему горю, позвольте известить Вас, что недостойная женщина, которая по недосмотру богов носит звание Вашей супруги, бесчестит Ваше имя и священные узы брака, предаваясь разврату с Дунканом Роверстаном, орденским магистром гильдии разума. То, что она, покинув супружеский очаг, скрывается в обществе этого мужчины, стало мне известно совершенно случайным образом, однако из источника, в высшей степени заслуживающего доверия. Опасаясь мести вышеупомянутого магистра и его недостойной аманты, я вынуждена скрыть свое имя, однако клянусь Благими, что не ищу никакой выгоды и руководствуюсь исключительно желанием восстановить справедливость и пресечь отвратительное поведение данной особы. С уважением, Ваша искренняя доброжелательница».

«Бастард… Аранвен… даже этот итлиец… Я мог бы заподозрить кого угодно, да хоть бы их всех разом, но Роверстан?! Кто угодно, только не он! Вокруг этого развратника всегда было множество женщин, чем его могла привлечь эта… эта…»

Вишневая ночь! Ведь тогда он застал их вместе, слившихся в поцелуе под цветущей вишней! Неужели еще тогда?! Но ведь невинность она отдала Грегору! Не понимала, что делает? Поддалась мимолетному желанию?! А как же нежные взгляды и молчаливое обожание до этого?! Невозможно любить сразу двоих, так кому же она лгала, Грегору или Роверстану?!

И это Роверстан на руках унес ее с Барготова холма… Проклятье, так вот на какие «воды» он кинулся из пылающей столицы, бросив Академию и дела гильдии! Вошел в доверие к будущему королю и одновременно спас свою любовницу! А потом так яростно защищал Айлин от подозрений Райнгартена, прикрываясь соображениями якобы справедливости и милосердия!

На миг по спине пополз ледяной холод, стоило Грегору задуматься… Нет, сын — точно его. Стефан Малкольм — идеальный Бастельеро, каждой черточкой, каждым волоском и взглядом фамильных синих глаз, даже проверки на камне крови не нужно. Но теперь… И она еще хочет встречаться с ребенком?! Бесстыдная тварь, бросившая этого ребенка ради любовника?!

Письмо лежало перед Грегором, обманчиво-невинное, как моройка за мгновение до броска, а в груди, за ребрами, разливалась такая привычная и такая позабытая за эти недели в Карлонии жгучая тянущая боль, словно гневу было тесно внутри, и он разгорался все ярче, плавя путь наружу…

«Как там говорил Малкольм? Крыса внутри? Все грызет и грызет… Что ж, Кольм, в моей душе — пожар, и когда он вырвется на свободу, сгорит все, чему не посчастливится оказаться на моем — на его пути! — мелькнула болезненная мысль и тут же потускнела, сменившись другой, немыслимо странной, даже безумной и притягательной самой этой странностью. — А что, если затушить пожар? Адептов-первогодок учат брать под контроль непокорную силу, гасить ярость, управлять магией, а не давать ей управлять собой, так неужели я, Великий Магистр Ордена, не справлюсь всего лишь с гневом? Ведь я господин своего нрава, а не он правит мной! Смирить ярость, отступить, как иногда приходилось отступать с одной позиции в Озерном Крае, чтобы взять свое в другом месте… Позволить этой мерзавке жить так, как она выбрала, и верить, что эта жизнь станет для нее худшим наказанием! Шлюха и распутник, прекрасная пара, лучше и быть не может! Жениться на моей прекрасной Любаве…»

Любава встала перед его мысленным взором так ясно, как живая — солнечное золото кос, ясные голубые очи, как чистое небо, не отравленные гнилой болотной зеленью, нежная кожа без единого изъяна, тонкий, едва уловимый аромат молока и сдобы, восхитительная скромность и покорность!

«Жениться на Любаве и быть наконец счастливым! Истинно счастливым, как должно было быть уже давно, если бы не моя ошибка! Наполнить дом — пусть даже такой варварский, как это принято в Карлонии — детскими голосами, принимать гостей — достойных гостей, таких, как мэтр Ставор и остальные… Быть счастливым, наконец-то быть счастливым!»

Сердце вдруг сжалось так сильно и болезненно, что Грегор едва не вскочил, готовый кинуться к ближайшей портальной площадке, вернуться в Дорвенну, в особняк Бастельеро, забрать Стефана Малкольма и никогда не возвращаться в Дорвенант! Родовое имущество останется Люциусу? Что ж, Баргот с ним, пусть гнилые ветви рода хоть сгниют! А если бастард потребует вернуть ребенка, позабыв о проклятом Праве Плаще и Меча, Грегор с радостью посмотрит, как его величество попытается дотянуться до наследника Бастельеро в Карлонии!

А потом получить отрешение от брачных клятв, прийти к леди Любаве чистым от прошлого, освободившимся от всего, что сковывало и давило… Встать перед алтарем Семи Благих, не думая, зажгутся ли свечи, зная, что со стороны невесты будет только ее родня и подруги, а не толпа мужчин, пусть даже соучеников, друзей отца или поклонников тетки!

Он снова почти увидел Любаву — сияющую, улыбчивую, разрумянившуюся, глядящую на него с восторгом, шепчущую: «Да, согласна». И услышал смех. Тихий, полный яда смех Беатрис, потешавшейся над его верой в чистоту и непорочность Айлин… О, как же она была права!

«Я буду помнить об этом до конца жизни, — понял Грегор с пронзительной, ледяной ясностью. — Каждый мой день, даже самый счастливый, будет отравлен этим смехом и этой беспощадной правотой. Отступить?! И позволить этим упырям втаптывать в грязь мое имя? Потешаться надо мной?! Помнить и знать об этом каждую минуту — стоя перед алатарем, беря на руки детей, которых родит мне Любава, глядя на Стефана Малкольма, молясь ежеминутно, чтобы в нем никогда не заговорила кровь его матери? Даже ложась в постель… — Челюсти свело от гадкой кислой горечи, словно мысли были ядом, который тело пыталось извергнуть наружу, но все не получалось. — Даже ложась в постель с Любавой, думать о том, что эти двое тоже ложатся в постель и предаются… предаются омерзительному разврату…»

В пальцах хрупнуло, Грегор вздрогнул, бросил взгляд на зажатые в побелевших пальцах обломки костяного ножа для бумаги, который крутил в руках… Не в такие ли бессмысленные обломки превратится его существование, если он отступит?

«Нет, — пришла самая простая и ясная мысль за всю его жизнь. — Я не буду счастлив, зная, что мерзавцы, посмеявшиеся надо мной, живы и счастливы. Развод и даже новый брак не освободят меня от прошлого! Если это письмо правдиво… О, если это так, они умрут — так же, как умерли Вольдеринги, посмевшие запятнать честь Бастельеро! Если же Айлин зачарована… Что ж, могло быть и так, ведь Роверстан — разумник, у него нет ни чести, ни милосердия, ему ничего не стоило зачаровать ее… Что ж, тогда я, возможно, прощу ее. Жить с ней после измены не смогу и не стану, но прощу и не стану просить о разводе. В крайнем случае приказ о раздельном проживании подписан уже давно, нам не обязательно даже встречаться, а леди Любава… что ж, она поймет, что так велела мне честь…»

Обломок ножа кольнул палец, и эта мелкая, незначительная боль вдруг прояснила мысли.

— С чего я взял, что эта мерзость правдива? — спросил Грегор вслух, старательно произнося слова холодно и спокойно. — У Роверстана множество врагов. С его-то характером и непочтительностью, к тому же на такой должности? Да их попросту не может не быть! Тот же Райнгартен скорее съест собственные сапоги, чем забудет то, как остальные магистры хотели выбрать Роверстана Архимагом. И закусит шляпой раньше, чем допустит это снова. О пропаже Айлин известно всем, о нашей с Роверстаном вражде — любому, кто только пожелает о ней узнать… Да любой, кто пожелает убрать его чужими руками, непременно подумает обо мне! А незнакомый женский почерк вовсе не говорит ни о чем. Только последний болван станет писать подобное собственноручно! Возможно, это месть брошенной любовницы или интриги в его гильдии…

Он снова сжал кулак с обломком ножа, уже намеренно, почти наслаждаясь болью, проясняющей сознание, и усмехнулся.

— Я пойду к Роверстану, — проговорил он медленно. — Пойду к нему с этим письмом, а дальше… Что ж, послушаю, что он скажет. И если письмо окажется лживым — а почти наверняка так и будет, уж слишком удобный случай избавиться от этого полукровки для любого, кто этого пожелает — то пусть Роверстан сам разбирается со своими врагами. Я даже оставлю это письмо ему! А мне больше нет дела до интриг Дорвенны. Какое же это счастье…