Глава 29. Опоздавшая правда
— Вы сказали, что я никогда вас не любила. Это правда, но лишь отчасти. — Голос Айлин был сухим и резким, привычная звонкость исчезла из него, как исчезает журчанье ручья, скованного морозом, превращаясь в сухое хрупанье льда под ногой.
— Я любила лорда Бастельеро. Героя войны. Спасителя Дорвенанта. Того, кто заступился за Пушка перед магистром Эддерли. Кто хвалил меня перед отцом. Кто нашел слова, утешившие меня после его смерти. Я не желала видеть другого лорда Бастельеро. Того, кто истязал моего наставника и друга Кирана Лоу. Непримиримого ко всякому инакомыслию, надменного и несправедливого…
Каждое слово отдавалось болью в висках Грегора, в его ушах и даже в груди, каждое было ударом ножа.
— Но того, первого, я любила, иначе не явилась бы к вам в особняк в ту проклятую ночь. Тогда для меня не было никого дороже вас. И тогда я так испугалась, что забыла и о женской чести, и о родовой гордости. Обо всем, кроме любви к вам и страха за вашу жизнь. Это было моей первой ошибкой. То, что я пришла — и осталась. Но тогда…
Она запнулась и тут же продолжила, не сводя с Грегора прищуренных, неприятно хищных и лихорадочно блестящих глаз:
— Тогда еще можно все было исправить. Во всяком случае, так я думала. Вспомните, когда вы сделали мне предложение, что я ответила?
— Вы… отказались, — медленно сказал Грегор.
Его как будто накрыло заклятием, пробуждающим память! Запах цветущей вишни — в тот день он был повсюду! Деревья в саду, срезанные ветки в аудиториях и комнатах… даже в галереях и коридорах стояли вазы — обработанные стихийниками цветы держались с неестественной стойкостью, хотя бал давно закончился… День был не по-весеннему теплый, Академия притихла, испуганная и потрясенная смертью Кристофа и ужасными слухами из города. Айлин же… Она стремительно повзрослела, и теперь-то он понимал причину с беспощадной ясностью! В один день стать из ученицы — воином, впервые пролившим кровь врага и потерявшим соратника! А потом из девочки — женщиной…
И да, она ему отказала! Заявила, что не примет предложение, сделанное из чувства долга. Безмерная гордыня Ревенгаров! С гордостью Бастельеро, такой же безмерной, она столкнулась, как сталкиваются два клинка, высекая искры. Грегор тогда решил, что причина — в неловкости его предложения, сделанного слишком поспешно, без всяких церемоний. А ведь ей стоило быть благодарной за его желание исправить содеянное и искупить вину! И за то, что предложение он сделал не только поэтому! Во всяком случае…
— Я отказалась, — так же сухо и ровно подтвердила она. — Несмотря на мой так называемый позор и возможные последствия. Но вы, разумеется, меня не услышали. Или не поняли. Или попросту не поверили в решимость. В самом деле, разве может опозоренная девица отвергнуть единственный способ избежать позора?! Так вы подумали?
— Я… предлагал от чистого сердца, — уронил Грегор. — Я любил вас. Просто понял это не сразу… Когда вы исчезли…
Он стиснул зубы, потому что где-то глубоко внутри, из кипящего гнева и ненависти в нем родился звериный рык и попытался прорваться наружу, обжигая горло. Она сбежала к этому! Бастарду, которого не видела несколько лет, о котором ничего не знала и даже думать не должна была! Спасать его — ценой собственной жизни!
Чтобы сдержать эту ярость, мешавшую думать и слушать, он налил себе стакан воды из стоящего на столике графина, поднес к губам… Вода показалась неприятно теплой, застоявшейся, и Грегор, едва пригубив, вернул стакан на стол. Движение вышло слишком размашистым, вода расплескалась и стекла на паркет.
— Вам напомнить, почему мне пришлось это сделать? — выдохнула Айлин, и впервые в ее безжизненном голосе проявились едва заметно, будто след от давнего проклятия, какие-то чувства. — Потому что вы снова выбрали за других. В этот раз — кому жить, а кому умирать. И посмейте только сказать, что я была не права — слишком дорого я заплатила за возможность бросить свое решение на другую чашу весов!
Она запнулась, и осунувшееся лицо исказилось в гримасе горечи и презрения. Грегор мельком глянул на дверь — если целитель явится слишком быстро, придется велеть ему подождать. Каким бы болезненным ни был этот разговор, правда должна быть сказана и услышана!
— Оставим в покое то первое предложение, — отрывисто бросил он. — Признаю, у вас была причина для обиды. Но потом! Когда вы вернулись и узнали, что носите мое дитя! Когда я просил вашей руки уже по-настоящему… У вашего брата, как положено…
— Положено? Кому и кем?! — Она прошипела это, подавшись вперед, и глаза снова блеснули неестественно ярко. — Я вышла из рода! Объявила это прилюдно, в присутствии свидетелей из Трех Дюжин! И все признали это, кроме вас! Я ни разу не была в родном доме после смерти отца, слышите, вы?! Потому что он перестал быть для меня родным! Я ни медяка не взяла у Ревенгаров на учебу в Академии! Ни платка, ни ленточки! Только такой надменный болван, как вы, мог шесть лет не интересоваться, где проводит вакации его любимая ученица и кто платит за ее обучение!
— Но… — ошеломленно начал Грегор.
— И после этого вы — нет уж, извольте не перебивать! — просили моей руки у главы чужой семьи?! Перечеркнув мое решение, словно каприз неразумного ребенка?! Вы не имели права обращаться с этим к Артуру! И уж тем более к женщине, которую я больше не считаю матерью. Или вам напомнить «Правду Дорве», которую вы так истово чтите?! Если женщина, будь она вдовой или девой, является главой собственного рода, просить ее руки следует у нее самой! А я — Дориан! Дочь Дориана Ревенгара, наследница его крови, но мой титул принадлежит лично мне и куплен уже моей кровью, а не заслугами доблестных предков! А вы… Вы никогда не видели во мне — меня! И теперь смеете предъявлять претензии, что я не была такой, как вы хотели!
Ярость, прозвучавшая в ее голосе, окончательно смыла сухие бесстрастные нотки, и теперь это был не ручей, нет… скорее уж лесной пожар, возникший из искры, но стремительно растущий и опасный.
Грегор встал, подошел к окну и глянул на небо, холодно отметив, что полдень давно прошел. Интересно, что сейчас творится во дворце? И как скоро ждать гостей? Когда итлиец все расскажет, Аранвены не упустят случая поквитаться и за себя, и за Эддерли, не понадобится даже королевского приказа…
Он неторопливо повернулся к Айлин, и их взгляды снова встретились.
— Дориан? — усмехнулся Грегор непослушными от ярости губами. — Возможно… И все-таки извольте вспомнить, что вы добровольно приняли другое имя. Мое! То, которое опозорили своими… похождениями…
— Добровольно?! — Усмешка Айлин была похожа на его собственную. Ядовитая, злая и немыслимо горькая. — Я сделала это по двум причинам, и ни одна из них не была желанием выйти за вас! Я бы лучше Барготу брачные клятвы принесла! Просто Всеблагая лишила меня своего снисхождения, заставив платить за ошибку! Я понесла дитя и не могла лишить его имени и той судьбы, что ему причиталась. Хотя, видят Семеро, лучше бы лишила.
— Это не вам решать, — процедил Грегор. Гнев его все так же рвался наружу, и просто усидеть в кресле, слушая безумства… этой женщины, все равно не получилось бы, так что он прошел мимо разделившего их столика, сделал еще пару шагов и развернулся у стены гостиной, словно дикий зверь, что мечется по клетке. — Вы предали и его тоже…
— Его — никогда! — яростно возразила Айлин. — И молю всех Благих, чтобы он ничего от вас не унаследовал. Ни вашего дурного нрава, ни вашей жестокости, ни вашей подлости. Дворянин, маг, офицер… бьющий в спину?! И вы еще смеете мне говорить о предательстве? Вы, превративший поединок в убийство? Блестящая победа, милорд! Посмеете рассказать о ней своему наследнику? Посмеете похвалиться, как убили человека, который был куда лучше вас?! Честнее, добрее, справедливее… Человека, который спас вашего сына еще в утробе матери, а потом повторил это, не дав Совету магистров осудить нас на смерть… Я не говорю о себе, но вы — вы дважды были обязаны ему жизнью вашего ребенка! Впрочем, разве вы способны на благодарность?! Семья Эддерли могла бы многое об этом поведать, не так ли?!
— Прекратите, — тихо сказал Грегор, из последних сил сдерживая желание сотворить проклятие и позволить ему сорваться с пальцев — прямо в барготовы огни, пылающие зеленью, прямо в это ненавистное бледное лицо. — Вы ничего не понимаете в делах чести. Неверная жена и мать не может судить…
— В самом деле, — вдруг согласилась Айлин, все так же растягивая губы в усмешке, полной безумного, отравленного веселья. — Где уж мне? Это ведь вы у нас воплощение благородства. Вы хоть помните, как звали ту несчастную, что вы убили всего лишь за сходство со мной? По глазам вижу, что нет. Готова поклясться, вы даже имени ее не знаете! Марта! Ее звали Марта! Этой бедняжке не повезло оказаться на вашем пути. Вы убили ее… и забыли, правда ведь? Перешагнули и пошли дальше, гордясь супружеской верностью! Бордельные девицы… это ведь не считается! И после этого смеете упрекать меня?! До того, как покинуть ваш дом, который никогда не был моим, я хранила верность… не из любви, вы правы, а лишь потому, что дала слово у алтаря. Дура! Какая же я была дура! Нет чести в соблюдении клятвы, вырванной силой!
— Силой?! — выдохнул Грегор. Он замер на месте, уязвленный упреком в неверности, искренне пытаясь вспомнить… Ну да, было что-то… рыжая девица, за которую он заплатил… Откуда Айлин вообще про нее узнала? Неужели содержательница борделя… Впрочем, неважно. Причем тут последнее обвинение?! — Силой? — пораженно повторил он. — Я — вас?..
— У вас прекрасная память, милорд, — сказала вдруг Айлин, на глазах утрачивая пыл и смотря на него уже не столько с ненавистью, сколько с бесконечным презрением: — Очень услужливая. Вы помните лишь то, что желаете помнить, а все остальное для вас не существует. Когда вы делали мне предложение в лазарете, блистательно не заметив очередного отказа, — третьего по счету, между прочим! — вы поклялись, что убьете любого, кто встанет между нами. Любого… И я уже тогда поняла, что вы говорите правду, но… снова ошиблась. Я позволила себе надежду, что если пожертвую свободой и счастьем, эта жертва успокоит и насытит вас, как свежая кровь насыщает стригоя. Мне бы вспомнить, что ни одна нежить не наедается навсегда! Я согласилась выйти за вас, потому что любила другого и всем сердцем боялась поединка между вами. Боялась любого исхода — и смерти любимого человека, и смерти отца моего ребенка. Я винила себя во всем и решила, что должна… Дура, говорю же! Это все равно случилось, только теперь еще страшнее, еще хуже! Когда вы едва не убили Саймона, я убедилась, что была права, но не все ошибки можно исправить… Лучше бы я тогда погибла в Разломе, чем знать, что из-за меня…
Сотни слов теснились у Грегора в горле, перехватив его, залив мучительно жгучей злостью, как фальшивомонетчику заливают горло расплавленным свинцом. Он хотел бы выдохнуть их Айлин в лицо, сжечь ее пламенем ярости и ненависти, хоть на миг освободившись этой вспышкой от собственной боли. Но что толку? Она и сама горела в таком же огне, теперь он видел это с беспощадной ясностью. Все, что они могли, это спалить друг друга!
И если она сказала правду… Да какая теперь уже разница?! Эта правда нелепо и безнадежно опоздала, она уже никому не нужна и ничего не изменит! Сразу Айлин предала Грегора, с первого дня думая на супружеском ложе о другом… или это случилось потом… Она его предала! Она лгала ему словом и делом! Ее клятвы ничего не значили, она вовсе не хотела их давать! А случилось это ради ребенка или из опасения за жизнь любовника… Все уже неважно. Жизнь рухнула. Даже если ему удастся бежать в Карлонию вместе с сыном, даже если он сможет жениться на Любаве… Ничего уже не будет, как раньше. Позади только смерть, предательство и горе, так что хорошего может его ждать впереди?!
— Вскоре появится целитель, и ваши раны обработают, — помолчав, сказал Грегор с бесконечной усталостью. — После этого я прикажу дать вам средство, вызывающее выкидыш. Сошлюсь на то, что вам вредно вынашивать дитя так быстро после прежних родов. Извольте подтвердить это, если вас…
— Нет, — уронила Айлин.
Слово рухнуло между ними тяжело и холодно, как «Могильная плита».
— Нет, — повторила она, снова встречая его взгляд. — Вы не отнимете у меня этого ребенка. Если приведете целителя, я скажу ему правду. Я на весь Дорвенант объявлю, что беременна и вы, лорд Бастельеро, посягаете на жизнь моего сына или дочери. Совету лордов, Совету магистров, королю — да кому угодно! Я буду искать защиты для этого ребенка даже у Баргота, если понадобится, и знаете, что-то мне подсказывает, что я ее найду.
— Разве что у Баргота, — процедил Грегор, опять срываясь с места. — Я пока еще ваш супруг и волен делать что угодно с неверной женой и доказательством ее измены. Мне жаль, что позор ляжет на Стефана Малкольма, но даже это меня не остановит. Хотите королевского суда с участием Совета лордов? Что ж, вы его получите. Но поскольку на королевское правосудие я надеюсь так же, как на вашу верность и честь, вы получите суд после того, как я избавлюсь от этого… отродья…
Выплевывая слово за словом и чувствуя, как боль и жжение в груди не уменьшаются, он продолжал ходить по комнате от стены к стене, пока снова не остановился напротив ее кресла.
— Не посмеете… — с трудом проговорила Айлин, впервые шевельнувшись. — Вы не посмеете… Не трогайте его!
Ее взгляд застыл на его руках, медленно и тщательно выплетающих проклятие. В той, прежней жизни, которая теперь для Грегора безвозвратно закончилась, ему бы в голову не пришло убивать нерожденного ребенка, поэтому проклятие на такой случай он знал, но никогда не отрабатывал. А ошибиться нельзя. Извержение плода и последующее иссушение чрева так, чтобы женщина при этом осталась жива, но уже никогда не могла зачать, это сложная магия! Даже Валери пошла более простым путем, хотя и заплатила за это немыслимую цену. А Грегору нельзя умирать, ему еще воспитывать сына…
— Вы сами во всем виноваты, — сказал он, поднимая руку с черным сгустком посредине ладони. — Вы… виноваты… сами…
Проклятие слетело с мягкой плавностью, отвратительное и прекрасное в своем жутком совершенстве. Миг — оно оказалось перед Айлин и… врезалось в щит. Грегор поморщился — ну что за глупость?! Хоть на мгновение поверить, что ей хватит сил… после паралича, с обожженными руками… Что?!
Еще миг — и он понял, что этот щит того же типа, который применял Эддерли! На дуэли он возвращал проклятия Грегора ему самому! И сейчас…
Грегор поднял руку, легко поймав отлетевший обратно сгусток. Усмехнулся почти снисходительно — хорошего проклятийника дважды на одну уловку не поймаешь. Она выставила щит? Значит, получит аркан снова, уже с довеском силового удара. Столько раз, сколько понадобится. Глупая девчонка, он так и не смог научить ее хотя бы основам! Иначе бы она…
Проклятие обожгло пальцы, жадно требуя еще одну попытку. Шаг вперед, к самому краю столика, получился легким и четким, ровно таким, как надо. Что она там выплетает? «Молот»? Смешно подумать, что за «Молот» получится при таком жалком жесте! Рука не гнется, пальцы едва шевелятся — да на такой «Молот» щит стыдно ставить! Если бы не впитавшаяся в кровь и кости осторожность…
«Молот», и правда более чем скромный, ударил в щит, ожидаемо не пробив его. Волна силы от столкновения все же заставила Грегора едва заметно попятиться, и… пол вывернулся из-под ног, словно обезумевший конь, затылок взорвался болью, и последняя мысль вспыхнула перед полной темнотой изумлением и непониманием: «Как она смогла?!»
* * *
Труднее всего было ждать.
Не кинуться, едва спал проклятый паралич, не вцепиться в горло зубами или пальцами, как получится, не запустить сразу двумя Молотами, не вызвать Гнев Претемнейшей, который сам так и просился в руки! Не затопить гостиную Тленной Сутью, покончив с собой — но и захватив в Претемные Сады врага…
Молчать, сдерживая клокочущую внутри ярость, и ждать казалось невыносимо. Но шанс будет только один, если будет вообще, и Айлин ждала своего шанса.
В конце концов, ее учил лучший проклятийник Ордена! И сейчас Айлин сдаст ему экзамен, как когда-то сдала мэтру Денверу. Нужно всего лишь дождаться.
Конечно, она не обольщалась! Выстоять против лорда Бастельеро в настоящем поединке она ни за что не смогла бы! Даже в полной силе и со здоровыми руками, а уж теперь… Что ж, значит, никаких поединков. Один достаточно надежный удар, а потом — если только ей не повезет совсем уж немыслимо, и этот удар не окажется смертельным! — забрать Аларика Раэна и бежать. Бежать во дворец, просить королевской защиты для себя и опеки для сына… Да-да, что делать потом — совершенно ясно, осталась сущая малость… одолеть лорда Бастельеро!
Ему же, как назло, захотелось поговорить, и Айлин, у которой сознание мутилось от слабости и боли — онемевшие запястья начало покалывать и жечь все сильнее! — поначалу хранила молчание, сберегая и без того жалкие крохи сил. Однако вскоре, глядя на того, кто осмеливался требовать от нее объяснений и оправданий, не выдержала. Он хочет знать?! Беллиссимо, как говорит Лу! Пусть узнает! И пусть этот разговор подарит ей хоть несколько мгновений передышки, а там вдруг и помощь подоспеет?!
Помощь… А ведь она даже не знает, что с Лучано и Алом! Вдруг эта тварь их тоже… Нет-нет-нет, не думать об этом! Иначе она не выдержит и выплеснет крохи резерва в самоубийственной и совершенно безнадежной попытке его убить! Главное, что безнадежной, вот что плохо. Если бы сейчас к ней явилось любое божество, хоть Претемнейшая, хоть сам Баргот, и предложили полный резерв, целые руки и немного удачи, а взамен потребовали жизнь — о, с какой радостью она бы согласилась!
Ей ли бояться Претемных Садов?! Ведь там Кармель…
И только мысль о том, что теперь ее надежней всякого якоря держит в этом мире нерожденный ребенок, мешала вспомнить, как творится «Последняя воля», с которой даже лорд Бастельеро мог бы не справиться… Ребенок — и еще месть. Она не умрет, пока жив этот…
А он, как нарочно, продолжал говорить, и Айлин, сорвавшись, тоже выплевывала те самые объяснения, которых не собиралась его удостаивать. Но пусть, пусть он услышит! Неважно, поймет ли что-нибудь! Важно, что наконец она могла сказать ему все, что думает, что лежало на душе невыносимо тяжелым бременем, что кипело внутри и рвалось наружу так исступленно и болезненно, что удивительно, почему кровь не пошла горлом.
И при этом, будто раздвоившись, оставив лорду Бастельеро ту Айлин, что говорила, не подбирая слов и все-таки находя самые правильные и нужные, ее вторая половина затаилась внутри, холодная и расчетливая, словно нежить на охоте. Искала, выжидала, следила…
Пусть она не сможет выдержать полноценную дуэль, да и здоровой не смогла бы, но… ее учил не только лорд Бастельеро!
«Запомните, адепты, — как наяву услышала она голос магистра Ладецки. — Истинная сила мага не в умении кидаться „Молотами“ и не в способности залить пламенем все вокруг. Боевик может быть ранен, ослаблен, лишен резерва или связан. Он может оказаться в окружении врагов или в такой ситуации, когда сама его жизнь уже неважна в сравнении с приказом командира. И что делать, если силы нет, а драться нужно? Думать! Смотреть по сторонам, искать то, что другие не заметят или не смогут использовать, но вам это может подарить единственную и бесконечно драгоценную возможность… Используйте что угодно — рельеф местности, споры между врагами, гнилые доски и надрезанные веревки, да хоть птичку на ветке! Если она может отвлечь врага — спасибо Пресветлому и за это!»
«И что я могу использовать? — спросила сама себя Айлин. — Слуги? Они не ослушаются хозяина. Лорд Аларик? Он бы заступился, но… что профан может против мага? Не то… Думай, ты адептка или кто?! Окно… Столик с графином… Еще немного — и действие паралича пройдет окончательно, руки заболят так, что я и сознания лишиться могу! Мгновения утекают, и каждое — драгоценно, потому что поражение все ближе».
Она с трудом удержалась, чтобы не поежиться. Когда лорд Бастельеро выходил из себя по-настоящему, его магия просачивалась наружу холодом. Так было в саду под вишней, где они с Кармелем танцевали… Не думать, не вспоминать! Так было перед этим проклятым поединком — изморозь легла на траву, и Кармель упал в серебро…
Она стиснула зубы, заставив себя отбросить и эту мысль. Ребенок. Их ребенок. Если она окажется слабой и глупой, лорд Бастельеро непременно с ним что-то сделает, она видела ненависть в его глазах, когда он смотрел на ожерелье.
Но холод… Лужица пролитой воды застыла на паркете блестящим ледяным зеркальцем! Если бы заманить противника туда! Конечно, он может и не поскользнуться. Или упасть, но неудачно, просто сев на пол. Или сразу встать… Да хоть бы и просто поставить щит, который она сейчас пробить не сумеет!
Значит, что? Нужно очень хорошо все продумать! И не бояться, ни в коем случае не бояться, потому что страх сделает ее слабой и глупой, именно такой, какой быть нельзя!
Лорд Бастельеро отвернулся к окну, и Айлин едва не завопила от радости. Вот сейчас, когда он наконец-то не смотрит, можно позволить себе… нет, конечно же, не «Молот Пресветлого». Ни один ее «Молот» сейчас не пробьет его щит. Но можно посмотреть на ледяное зеркальце, не скрываясь, и рассчитать нужное сочетание векторов! Это будет самая сложная лабораторная работа в ее практике, но… ведь не сложнее «Огненного ветра», пущенного на демонов, правда? Не сложнее убийства Денвера или ритуала на холме… Она справится. У нее нет иного выбора. Но… целитель? Выкидыш?!
И словно это слово было проклятием, Айлин дернулась, готовясь выставить щит. Не стандартный, прекрасно известный любому магу, а уж ее наставнику — тем более! Тот, который они разрабатывали с Даррой и Саймоном. Да, она помнила, что Саймона этот щит в итоге не спас, но продержался долго! И если теперь она сможет…
Получилось! Черная дрянь, при одном взгляде на которую Айлин захлестнула волна ужаса, врезалась в щит и улетела назад. Всего миг Айлин надеялась, что вдруг ей повезет, лорд Бастельеро окажется беспечен или слишком раздражен… Не повезло, проклятие он поймал как всегда ловко, с особенным изяществом, отточенным десятилетиями практики. Как и следовало ожидать.
Но при этом сделал шаг — именно туда, куда ей было нужно! Каблук оказался перед самой ледяной пластиной, Айлин затаила дыхание… не смотреть! Не смотреть туда, не дышать, не думать!
А «Молот», привычно свернутый пальцами, должен быть совсем слабый. Во-первых, так его проще направить по нужному вектору. С точностью до нескольких градусов! А во-вторых, если удар окажется неудачным, у нее будет всего миг, чтобы исправить положение. Например, засыпать лорда Бастельеро кучей «Молоточков» с обеих рук! Он прекрасный щитовик, но один мощный удар отразить проще, чем дюжину мелких и быстрых. Тот, кто считает, что медведь сильнее осиного роя, никогда не попадал в этот рой!
Их взгляды встретились за миг до того, как она швырнула «Молот». Едва пополнившийся резерв отозвался резкой болью, как будто сердце Айлин выдралось из груди и полетело вслед за арканом! Она успела подумать, что магия у нее сейчас нестабильна, и испугаться, но… «Молот» алым сполохом врезался в щит, губы лорда Бастельеро изогнулись насмешливо и презрительно — он, конечно, понял, как она слаба!
А еще через миг он едва заметно качнулся, отступил и…! Айлин, не выдохнув, залепила следом второй Молот — уже другой рукой, привычно и отработанно! И третий, совсем слабый, уже в падающего — развернуть и направить! Резерв опять полоснул болью и показал дно. Она переоценила себя, какой там рой «Молоточков»? Но это уже было неважно! И пустота в солнечном сплетении, и шум в ушах, и алое марево перед глазами — это все пройдет!
Ее враг лежал на залитом солнцем паркете, раскинув руки и нелепо изогнувшись, от головы, ударившейся о дубовую гнутую ножку кресла, тянулась кровавая струйка… Айлин так же привычно, как кидала «Молот», потянулась капелькой силы, проверяя — увы, некроэнергия не откликнулась.
Лорд Бастельеро был жив, и в душе Айлин поднялась волна такой ненависти, что на мгновение ей стало страшно. Жив? Да что ей мешает убить его?! Прямо сейчас сорвать нож с его пояса, тот самый нож, что теперь будет являться ей в кошмарах — и перерезать ему горло? Почему бы не поступить с ним так же, как он — с Кармелем?!
И одна эта мысль вдруг погасила клокочущее яростное пламя.
«Потому что так поступил он! Превратиться в него — нет, ни за что!»
Шипя от боли, которая, словно ждала именно этого, охватила запястья огненными браслетами, Айлин неуклюже выбралась из кресла. Обошла столик, присела над телом и уже по-настоящему проверила пульс. Медленный, но ровный и глубокий. Всего лишь без сознания и вряд ли умрет. Ничего, это ненадолго! Она не станет бить в спину или добивать беспомощного, Грегор Бастельеро должен знать, за что расплачивается! Хорошо бы еще и понял, но на это надежды мало, скорее Баргот бросит свои интриги и поступит в храм Милосердной Сестры послушником…
Она встала, опираясь на колени руками и пачкая уже и так окровавленный подол еще сильнее. И… встретилась взглядом с лордом Алариком-старшим, только что вошедшим в гостиную и остановившимся на пороге. Оттуда где он стоял, было прекрасно видно всю гостиную — как и Айлин с лордом Грегором у ее ног.
Мелькнула мысль, что все зря… Она же стоит над телом его сына! Пусть не слишком любимого, но… Не может ведь родство совсем ничего для них не значить?!
И если лорд Аларик вздумает ее задержать, с ним она уже не справится! Просто сил не хватит, их и так едва находится, чтобы не падать…
— Судя по всему, вы решили его не добивать? — спокойно уточнил лорд Аларик, бросив на сына единственный взгляд, и снова посмотрев на Айлин. — Что ж, мое дорогое дитя, вам виднее. Хотя если вас останавливает лишь нежелание испачкаться еще сильнее… Благие Семеро, что у вас с руками?!
Айлин покачнулась. Лорд Аларик бросился к ней, поддержал, не дав упасть, и она вцепилась ему в камзол окровавленными скрюченными пальцами, чувствуя, что еще немного — и потеряет сознание.
— Девочка моя, что случилось? Целителя?!
— Нет… — прошептала Айлин. — Умоляю… Мне надо во дворец. И сына… забрать… Вам тоже… лучше уехать… Он очнется и…
— Я вас понял, — торопливо отозвался лорд Аларик. — Присядьте, я обо всем позабочусь!
— Аларик Раэн! — простонала Айлин. — Быстрее, прошу! Когда лорд Бастельеро очнется… мы должны… нас уже не должно здесь быть!
— Может, просто его связать? — мягко предложил лорд Аларик, усаживая ее в кресло. — Здесь надежные подвалы. Хотя запереть, боюсь, не выйдет, замки отпираются магией родовой крови… Но все равно можно что-нибудь придумать!
— Не выйдет, — выдохнула Айлин. — Он успел пополнить резерв. Любые веревки истлеют, замки рассыпятся прахом… Остановить Избранного Смерти обычными средствами нельзя! Просто уедем… Оседлать лошадь… Слуги меня не послушают, прикажите вы…
— Не лошадь, а экипаж, — так же спокойно поправил ее лорд Аларик, не забывая поглядывать на распростертое тело. — Вы не сможете удержаться в седле, только не сейчас. К тому же ребенок… Слава Благим, я как раз вернулся в экипаже, его и закладывать заново не придется. Сейчас, потерпите…
Он отошел от нее, дернул за шнурок и велел появившемуся слуге бежать на конюшню, передать, чтобы лошадей не распрягали. Айлин не знала, увидел ли лакей тело своего хозяина, но возражений не последовало. Вызванной следом горничной лорд Аларик приказал немедленно бежать к няньке маленького лорда…
Словно сквозь сон Айлин слышала распоряжения одеть ребенка и спускаться во двор… Перед глазами плавали огненные круги, в висках стучала тупая боль, а руки с каждым мгновением горели сильнее. Хотелось свернуться побитой собачонкой и скулить, скулить… Она заставила себя поднять тяжелые веки, когда лорд Аларик вернулся и опустился перед ее креслом на одно колено.
— Эти ожоги нужно перевязать, — сказал он. — Если мы задержимся на несколько минут…
— Нет! — перебила его Айлин. — Я не буду ждать целителя. Во дворце перевяжут! Потерплю!
К ее удивлению, он не стал спорить. Только еще раз посмотрел на лорда Грегора, так и не пришедшего в себя. Но когда Айлин, словно уплывшая на темных тяжелых волнах, снова открыла глаза, боль в запястьях немного утихла, и лорд Аларик уже накладывал на них простую повязку из тонкой белой ткани.
— Это обычная мазь от ожогов, — сказал он ласково, встретив ее взгляд. — Поможет продержаться. Идем, дитя мое, нянька с моим внуком уже в экипаже.
«Его дитя? Он всегда обращался со мной как с дочерью, но сделать такой выбор даже сейчас… Да благословят его Семеро! Никогда, клянусь, ни за что не подумаю о нем с меньшим почтением, чем о родном отце! И с меньшей любовью…»
— А он… — Встав, Айлин оглянулась на лорда Грегора. Ей вдруг показалось, что он не дышит, а сил, чтобы проверить магией, не осталось совершенно. — Он не умер?
— У всех Трех Дюжин крепкие головы, — хладнокровно утешил ее лорд Аларик. — И этот представитель нашего рода не исключение. Слуги сказали, что за целителем уже послано, так что помощь лорд Грегор получит. Жаль, что не ту, которая ему действительно нужна, но, полагаю, и за этим дело не станет. Позвольте, я вам помогу…
Айлин оперлась на его руку и пошла, едва переставляя ноги. Ей все время казалось, что это сон, что на самом деле она не отбилась, не спасла ни себя, ни ребенка… Двоих детей, уже живого и еще не рожденного! Что вот сейчас Грегор Бастельеро встанет! Человеком или кадавром, неважно, у нее ни на кого сил нету… Что он догонит их с лордом Алариком или просто окликнет ее — и случится что-то страшное! Хотя что может быть страшнее того, что уже случилось?!
Но путь до кареты они прошли спокойно, только Айлин плелась, как запаленная лошадь. В экипаж лорд Аларик почти внес ее на руках, и нянька, присмотревшись, ахнула, но тут же зажала рот рукой, глядя испуганно и покачивая головой. Зато Аларик Раэн у нее на коленях сидел спокойно и деловито тянулся к золоченому шнуру, свисающему с окна кареты. Завладев шнуром, он принялся радостно его дергать, что-то весело приговаривая на своем младенческом лепечущем наречии, и Айлин смертельно захотелось взять сына на руки, но… удержать его она сейчас не могла.
«У меня еще будет на это время, — пообещала она себе. — Ни за что не отдам! Только не этому… отцу! Мой маленький, как же я по тебе скучала!»