Глава 10. Вкус свободы

— Скажите, дон Кармель, — не выдержала Айлин, когда «Звезда Востока» была уже совсем рядом. — А где и как арлезийские кавалеры учатся носить дам по трапу?

— Ну, говорить за всех я, разумеется, не могу, — с улыбкой отозвался магистр. — Лично мне в этом непростом, но приятном деле чрезвычайно помогла ваша драгоценная тетушка. Когда они с Тимоти поженились, я пригласил их провести медовый месяц в Арлезе. Дорогая Элоиза с удовольствием ездила на морские прогулки, а я получил бесценную возможность практиковаться. Увы, не обошлось без некоторых жертв…

Он сделал таинственную паузу, лукаво блеснув глазами, и Айлин, понимая, что именно этого от нее ждут, благовоспитанно ахнула:

— О, неужели?!

— Да-да, — со вздохом подтвердил Кармель. — Однажды трап все-таки качнулся, и ваша тетушка уронила в море туфельку. Эту прискорбную потерю дорогая Элоиза мне до сих пор не забыла. Более того, за прошедшие годы туфелька изрядно выросла в цене! Сейчас Элоиза утверждает, что она была шелковой, расшитой золотым галуном и отборным вендийским жемчугом, хотя мне это сокровище помнится просто замшевым. Но не буду же я спорить с дамой из-за такого пустяка! Увы, сколько бы я ни просил о возможности возместить утрату, Элоиза упорно отказывается. Возможно, дожидается момента, когда на потерянной туфельке вырастут арлезийские алмазы и голубой янтарь!

— О-о-о… и что вы тогда будете делать? — заинтересовалась Айлин, и даже гребцы, кажется, прислушались к их беседе.

— Как что? Разумеется, подарю ей именно такую туфельку! — невозмутимо сообщил магистр. — Голубой янтарь считается собственностью короны Арлезы и не продается без разрешения кого-то из королевской семьи. Мне, надеюсь, мой дорогой родственник такую милость окажет, а вот Элоизе будет весьма сложно заполучить пару к своей новой туфельке — такой красивой и воистину драгоценной! Я ведь никогда не скрывал, что коварен и мстителен, не так ли?

Айлин рассмеялась, Кармель тоже улыбнулся, разводя руками, и даже губы лейтенанта тронула усмешка. И тут на борту «Звезды Востока» раздался резкий сигнал военной дудки, а шлюпка подошла к деревянной лестнице, массивной и довольно удобной. Одной стороной лестница крепилась к борту корабля, вторая была предусмотрительно снабжена перилами, а нижние ступеньки уходили прямо в воду. И хотя шлюпка немного качалась на волнах, перейти с нее на лестницу не составляло особого труда.

— Прекрасная донна сможет взойти на борт? — любезно уточнил Кехана. — Если нет, шлюпку поднимут вместе с вами…

Айлин едва не ляпнула, что она не просто по лестнице на корабль — она даже на мачту «Звезды Востока» готова забраться прямо в этом платье! После уроков гимнастики в Академии и тренировок с месьором д’Альбрэ — запросто! Но вовремя вспомнила, что сейчас она — изящная и благовоспитанная невеста благородного дона Роверо, а невесты не скачут по снастям, словно белки!

Так что она лишь улыбнулась под прозрачным покрывалом, нежным голоском заверила лейтенанта, что нет никакой нужды так беспокоиться, и едва дождалась, пока сможет перепрыгнуть на лестницу. И даже там, одной рукой придерживая длинный подол, уговорила себя не торопиться, хотя поскорее попасть на палубу хотелось чрезвычайно!

Сдерживая волнение, она поднялась по лестнице и тут же оказалась перед спуском на палубу, небольшим, всего в три ступеньки. Рядом с последней стоял, улыбаясь и протягивая ей руку в белоснежной перчатке, принц-базаргин. Сегодня его высочество был в черно-голубом мундире, густо расшитом золотым позументом, черные усы и бородка принца блестели на солнце, источая розовый аромат, а в ухе качалась на цепочке большая причудливая серьга с переливчато блестящим камнем.

Айлин оперлась на руку принца и легко соскочила на палубу. Жадно обвела взглядом толстенные мачты и собранные складками, аккуратно подвязанные к балкам паруса. Палуба блестела чистотой, все медные части были начищены так, что горели на солнце, и корабль казался нарядным, как праздничное древо.

— Драгоценная донна, рад приветствовать вас на «Звезде Востока», — огромным котом мурлыкнул базаргин, свободной рукой поправив и без того идеальные усы. — Дорогой родич, к вам это также относится! — обратился он к поднявшемуся следом за Айлин Кармелю. — Лейтенант, благодарю за службу!

Алонсо Кехана, поклонившись, отступил и поднялся на высокую корму, где выстроилось несколько человек в таких же голубых с золотом мундирах. Айлин краем глаза увидела, как лейтенант отдает честь одному из них, видимо, капитану. А принц опять перевел на нее взгляд, и Айлин, смутившись, забрала руку, которую Хосе Мануэль так и держал.

— Надеюсь, дорога была легкой и спокойной? — поинтересовался он.

Айлин присела в реверансе, а Кармель на итлийском заверил, что они с невестой получили огромное удовольствие и от прогулки, и от учтивого сопровождения.

— Великолепно! — просиял принц. — Обед уже накрывают, но прежде, дорогой родич, позвольте показать драгоценной донне корабль и представить ей команду. «Звезда Востока» счастлива принять столь приятных моему сердцу гостей!

Айлин ожидала, что он снова предложит ей руку, но принц предупредительно уступил место рядом с ней Кармелю, сам же пошел с другой стороны в шаге от них, рассказывая сразу обо всем! О том, как строили «Звезду Востока» по чертежам лучших арлезийских корабелов! Как добывали мореный карлонский дуб и прошивали паруса крученым арлезийским шелком для прочности, добавляя его и в канаты. Как заказывали резчикам носовую фигуру, с трудом выбрав ее из дюжины эскизов, и, в конце концов, остановились на том, который больше всего понравился королеве Алисандре, почтенной матушке Хосе Мануэля и его братьев.

— Посмотрите, прекрасная донна, разве она не хороша? — широко взмахнул рукой принц, гордо указывая на статую под бушпритом. — Вы думаете, это сплошное дерево? Рубашка и тюрбан выполнены из лучшей листовой меди и окрашены сверху! Признаться, я предлагал вылить из меди всю фигуру. Тогда ее… хм… прелести можно было бы использовать вместо тарана. Но меня убедили, что нос будет перевешивать корму, и это нарушит гармонию корабля!

Айлин представила, как медная красавица грудью проламывает чужой борт, и едва удержалась, чтобы не рассмеяться — зрелище было не слишком приличным, но при этом весьма величественным.

— Таранить противника девицей? — удивленно поднял брови Кармель. — Дорогой родич, для тарана куда больше подойдет мужская фигура.

Картина перед внутренним взором Айлин немедленно сменилась другой, чудовищно непристойной и в такой же мере смешной. Хосе Мануэль явно вообразил нечто в этом же роде, потому что уставился на Кармеля с возмущением. Тот ответил абсолютно невинным взглядом и уточнил:

— О, я всего лишь хотел сказать, что использовать для такой грубой работы даму — недостойно истинно благородного дона! Оставим войну мужчинам, не так ли?

Айлин испытала огромное желание зажать ладонью рот прямо под покрывалом, чтобы не рассмеяться в голос. Хосе Мануэль несколько мгновений яростно сопел, потом фыркнул и расхохотался, заявив:

— Похоже, дорогой родич, язык у вас по-прежнему соперничает в остроте с рапирой! С нетерпением жду, когда вы снова покажетесь у нас в свете!

Осмотрев корабль целиком, они вернулись и поднялись по лесенке на корму, где принц кивнул на ожидающих арлезийцев и сообщил:

— Драгоценная донна, позвольте представить вам капитана «Звезды Востока». Благородный дон Жоан ди Альварес к вашим услугам!

Немолодой мужчина, невысокий, но подтянутый и гордой осанкой напомнивший Айлин лорда Кастельмаро, выступил вперед и отдал ей честь, приложив ладонь к сердцу. Айлин присела в реверансе и протянула руку, которую капитан поцеловал, по-арлезийски не касаясь губами кожи, и сообщил, что явление донны подобно свежему ветру после штиля. Затем обернулся и уже сам представил остальных офицеров, проделавших тот же ритуал.

От них Айлин узнала, что ее волосы затмевают закат в ветреную погоду, глаза имеют цвет волны у коралловых рифов, а походка так легка, словно донна идет по волнам под всеми парусами и с малой осадкой! Последнее, смущаясь, выпалил юноша еще младше лейтенанта Кеханы и в таком же мундире, из чего Айлин сделала вывод, что это тоже лейтенант. А еще — что набор комплиментов у арлезийских морских офицеров хоть и богат, но как-то… односторонен. Вот некромантам в голову не пришло бы сравнивать ее даже с самым прекрасным и интересным объектом своей работы! Разве что Саймону…

Она вдруг поняла, что напоминает поведение молодых арлезийцев, которые окружили ее и наперебой старались развлечь и порадовать. Кто-то рассказывал последние новости из высшего света Арлезы, кто-то хвастался участием в морском бою, когда «Звезда Востока» встретилась сразу с тремя кораблями Султанской Порты и один потопила, а два других обратила в бегство, кто-то просто принес Айлин стакан оранжада, который она приняла с благодарностью… Точно так же вели себя адепты-старшекурсники при встрече с красивой девицей.

Удивительно приятное чувство — оказаться этой самой девицей! И даже выпрямлять волосы и вплетать в них надушенные шелковые цветочки не понадобилось!

«Какая же я была глупая, когда считала дурочками адепток, которым это нравится, — подумала Айлин, откинув вуаль — это вызвало взрыв новых комплиментов! — и потягивая кисло-сладкий, восхитительно прохладный оранжад. — Очень глупо и некрасиво! А все потому, что Вороны, окружавшие меня все годы в Академии, так себя не вели! Они были заботливы, как самые любящие братья, но я всегда чувствовала себя именно младшей сестрой, а не девушкой, способной привлечь внимание или даже вызвать иные, более сильные чувства. А другие юноши — теперь я понимаю, что Иоланда была права! — старались даже не смотреть в мою сторону, опасаясь недовольства Воронов.

Наверняка Дарра и Саймон хотели как лучше, но… все-таки их опека и забота лишили меня чего-то особенного, важного для любой девушки. Неудивительно, что я так легко попалась в ловушку Иды, подговорившей того разумника — не помню, как его звали… Мне так хотелось хотя бы в чьих-то глазах увидеть интерес не к «той самой Ревенгар», Двойной звезде, хозяйке уникального умертвия, выгодной невесте из Трех Дюжин, а ко мне самой — просто Айлин.

Именно поэтому я так легко и крепко подружилась с Аластором, а потом и с Лучано. С первым — потому что мы встретились детьми, и между нами не стояли ни знатность родителей, ни чье-то мнение, кроме нашего собственного. Со вторым — потому что разница между нами была огромной, но мертвым, как известно, можно все, а я не рассчитывала вернуться из того похода живой.

Потом в моей жизни был бесконечный год в особняке Бастельеро, и я, едва глотнув свободы и возможности почувствовать себя желанной, сама заперла все чувства и стремления на тяжелый замок долга и выбросила ключ от него ради искупления единственной ошибки. Кто же знал, что этот замок окажется петлей палача, невыносимо сдавившей мне горло? И что я сама сброшу эту петлю, пойдя против законов божественных и человеческих? Еще не разорвав узы брака, отдам себя другому мужчине и буду так счастлива, что невозможно сказать словами! И кто знал, что жизнь и свобода — это так прекрасно?! Что можно стоять на палубе могучего корабля, пить апельсиновый сок, дышать морским ветром, полным соли и свежести, улыбаться шуткам, купаться в мужском внимании и совершенно ничего не бояться? Даже ни о чем не беспокоиться?!«

Она поймала взгляд Кармеля, который наблюдал всю эту суету со снисходительным, чуть насмешливым спокойствием, и магистр ей ласково и ободряюще улыбнулся. Похоже, чужое внимание к его невесте Кармеля нисколько не раздражало!

— Чем же мы можем порадовать драгоценную донну? — поинтересовался принц, когда поток любезностей от экипажа «Звезды Востока» не иссяк совсем, но несколько обмелел. — Возможно, вы хотите посмотреть, как поднимают паруса?

И тоже улыбнулся, глядя, как она буквально вспыхнула радостным предвкушением. Паруса?! О да, разумеется!

— Если это не очень сложно… — выдохнула Айлин и перевела умоляющий взгляд с Хосе Мануэля на дона Альвареса.

Принц кивнул, капитан, приосанившись еще сильнее, поднес ко рту серебряный свисток, висевший у него на поясе, и по «Звезде Востока» раздалась резкая командная трель. Матросы, одетые в одни лишь белые штаны, взлетели по снастям, сверкая бронзовой кожей мускулистых тел. Айлин завороженно глядела, как величественно разворачиваются белоснежные крылья парусов… Хлопая и шелестя на ветру, они спускались один за другим, чтобы тут же поймать ветер и зашевелиться, как живые!

— Что, простите? — обернулась она к принцу, поняв, что пропустила его слова.

— Мы можем ненадолго выйти в море, — улыбаясь, повторил Хосе Мануэль. — Раз уж паруса все равно подняты, почему бы это не использовать? Альварес, друг мой, покажем донне бухту Ла Корда издалека? Береговая линия здесь удивительной красоты, а на мысе Фольгау, который окаймляет бухту с востока, стоит самый высокий маяк Срединного моря!

— И самый, без сомнения, изящный, — поддержал его Кармель. — Моя донна, вы могли его видеть на картине в гостиной моего дома в Дорвенанте. Но как бы ни был хорош пейзаж работы Рольдиани, вживую, разумеется, впечатление от маяка будет совершенно иным. И безусловно незабываемым.

— О, неужели вы раздобыли картину Рольдиани?! — вскинулся принц. — Я мечтал о ней с того момента, как впервые увидел маяк Фольгау! Но Барготом благословленные Джанталья отказались ее продавать, сколько я ни предлагал! И даже копию снять не позволили — исключительно из желания досадить нашей семье и мне лично!

— Может, потому что вы угнали у них «Паэрану?» — невозмутимо предположил Кармель. — И, кстати, отказались отдавать ее за выкуп.

— Ну, положим, мы у них угнали не только «Паэрану»! — то ли возмутился, то ли похвалился Хосе Мануэль. — И что? Никто не запрещал им отбить ее обратно, сами виноваты, что не смогли. Корабли, женщин и удачу следует брать с бою! Но причем тут картина и мое желание честно ее купить?! Кстати, вы-то сами ее как раздобыли, дорогой родич?!

— Получил в подарок, — беззаботно отозвался Кармель. — На новоселье от друга.

— А ваш друг… неужели кто-то из Джанталья?! — продолжал допытываться принц. — Кто еще мог подарить вам такую прелестную редкость?

— При случае непременно передам синьору Фарелли ваше восхищение его вкусом, — улыбнулся магистр. — Не сомневаюсь, ему будет приятно. Лучано действительно итлиец, но родом из Вероккьи, а как он раздобыл картину, принадлежавшую Джанталья, мне решительно неизвестно.

— Можете добавить, что если у него случайно завалялась еще одна картина Рольдиани, я тоже буду рад иметь этого благородного дона в числе своих друзей, — со вздохом сообщил принц. — Ну хоть копию-то снять позволите?

— Немедленно озабочусь, — пообещал Кармель, Айлин же неприлично пристально уставилась на серьгу Хосе Мануэля, сверкнувшую, когда принц благодарно кивнул.

Виси та справа, как у Кармеля и месьора д’Альбрэ, Айлин, пожалуй, заподозрила бы принца в принадлежности к славному бретерскому братству, но одинокая серьга располагалась слева! И определенно стоила внимания! К обычному серебряному колечку крепилась цепочка, с которой свешивалось что-то… что-то странное. Выглядело оно как оправленный в серебро плоский осколок не то стекла, не то камня. Прозрачный серебристо-зеленый осколок! Какое необычное украшение!

Вот при очередном движении принца на осколок упал солнечный луч, и тот заискрился, словно морозные узоры под солнцем. Какая невероятная красота! И, похоже, все-таки не стекло. Интересно, что это за камень? Вот бы узнать! А потом раздобыть такой же и заказать серьги… Да, точно, серьги, чтобы они точно так же покачивались, ловя свет и искрясь!

— Вас заинтересовал коготь марита, прекрасная донна? — поймал ее взгляд принц и тронул серьгу.

— Простите, ваше высочество! — смущенно откликнулась Айлин. — Я никогда раньше не видела когтей маритов… и самих маритов тоже… а это в самом деле коготь?

Она тут же преисполнилась твердой решимости непременно заполучить пару и все-таки заказать серьги. Или хотя бы один для подвески… А если удастся добыть три когтя, то и вовсе выйдет чудесный малый гарнитур, очень, между прочим, подходящий некромантке!

— Он самый, — не без некоторого самодовольства отозвался принц. — У нас, видите ли, считается, что коготь марита приносит удачу на море! Эти твари безобидны, на корабли и шлюпки они не нападают. А превращаются в маритов утопленники — не все, конечно, а лишь некоторые. Никому не известно, кого именно может постигнуть такая участь, потому моряки на всякий случай не обижают маритов.

— А как же тогда вы добываете когти? — удивилась Айлин, которая помнила рассказ Кармеля, но жаждала узнать подробности.

Ей ярко представилось, как марит вылезает на берег и снимает когти для обмена, а потом длинным суставчатым пальцем, уже лишенным когтя, указывает на приглянувшийся кусок мяса и торгуется жестами. Это же Арлеза, здесь все торгуются, даже гули! Почему бы не делать этого и маритам?! Может, они и лавки на рынке свои имеют? Она, Айлин, не удивилась бы!

В этот момент матросы, следуя приказам ее знакомого лейтенанта Кеханы, завершили сложные действия с парусами, корабль качнуло, и он медленно поплыл вперед и немного вбок, плавно направляясь от берега к морю.

— Мы их не то чтобы добываем… — задумался принц. — Просто если хорошо накормить маритов, они забирают угощение и отплывают подальше, а на волнах остаются комки водорослей, в которых попадаются когти. Конечно, так бывает не всегда, поэтому часто кормить маритов бесполезно, а когти довольно редки и дороги… Кстати, возле мыса Фольгау, к которому мы направляемся, как раз и расположена крупная лежка маритов! Там теплые отмели возле скал, а мариты обожают греться на солнце.

— И мы сможем их увидеть?! — Айлин даже дыхание затаила, не веря в собственную удачу. — Хотя бы издалека?!

— Друг мой Альварес? — повернулся принц к капитану.

— Если донна желает — подманим, — уверенно пообещал тот. — Выстрелим из пушки, они непременно подплывут посмотреть, что это такое в воду бахнуло. Можем и поросенка скинуть, чтоб не зря тревожить. А вам, драгоценная донна, в самом деле любопытно увидеть этих тварей?!

— Очень! — заверила Айлин и даже руки прижала к груди в умоляющем жесте.

— Ну надо же, — усмехнулся капитан. — Простите, но впервые на моей памяти прекрасная дама желает смотреть не на маяк или береговые красоты, а на маритов!

— Потому что моя донна удивительна, — подтвердил Кармель и, взяв руку Айлин, поцеловал ее пальцы, причем по-настоящему, коснувшись их губами.

Айлин бросило в жар, словно безжалостное арлезийское солнце спустилось к самым мачтам «Звезды Востока». Еще миг — и она бы вспыхнула не только румянцем, но и настоящим пламенем изнутри! Моряки вокруг смотрели на них с Кармелем так… понимающе! Кто-то — с веселым добродушием, кто-то — ласково и снисходительно, кто-то — с легкой, несерьезной завистью и озорной искоркой во взгляде темных блестящих глаз. Но все они, кажется, видели в ней и Кармеле не просто жениха и невесту, а пару влюбленных… Неужели это так заметно?!

— Ну, а пока «Звезда Востока» идет к мысу Фольгау, — жизнерадостно заявил принц, — прошу отобедать!

И широким взмахом указал на самый настоящий стол, стоящий у высокого борта. Огромный, накрытый белоснежной скатертью, и, вдобавок, под легким пологом из белого шелка, чтобы защитить сидящих от солнца. Айлин поразилась, как она его до сих пор не увидела?! И ладно бы пропустила взглядом сам стол, но как можно было не почуять восхитительные ароматы множества блюд?! Она растерянно взглянула на принца, который самодовольно улыбнулся и снова подкрутил усы, а Кармель склонился к ее уху и негромко сказал:

— Магия иллюзии, моя донна. Мой дорогой родич очень любит удивлять гостей и рад, если его сюрпризы удаются.

Словно подтверждая его слова, Хосе Мануэль сделал знак рукой, и над палубой зазвучала музыка. Лютня, флейта, что-то еще… Музыкантов Айлин не видела, но нежная мелодия завораживала, уносила вдаль, просила наслаждаться каждым мгновением этого солнца, моря, радости!

— Ваше высочество… — обернулась она к принцу, вдруг решившись на то, о чем так давно мечтала. — А можно мне… Можно мне выстрелить из пушки?!

* * *

Просторный кабинет на втором этаже, куда они поднялись по отдельной лестнице, сам хозяин дома, приглашая войти, почему-то назвал палатой. Грегор так и не понял, причем здесь лазарет, но эта очередная местная странность волновала его в последнюю очередь. Едва переступив порог и дождавшись, пока Войцехович сядет в кресло, стоящее за массивным столом, Грегор жестом отклонил приглашение сесть на покрытую ковром кушетку, остановился у открытого окна и жадно вдохнул теплый воздух, напоенный запахами близкого сада. Всего одно мгновение помедлил и так решительно, словно отдавал приказ: «В атаку!», сообщил:

— Я хочу просить руки леди Любавы! То есть бо-я-рыш-ни Любавы, — поспешно поправился он, рассудив, что Войцеховичу, должно быть, будет приятнее услышать карлонское титулование.

Несколько слов, которые должны были изменить всю его судьбу, упали в тишину кабинета звучно и веско. С этого момента пути назад не было, но, что бы ни случилось дальше, Грегор готов был идти до конца. Сватовство, помолвка, ожидание брака, диковинные и не всегда приятные карлонские традиции… Неважно!

Ничего не имеет значения, кроме опасности лишиться шанса на счастье. Опасности потерять девушку, которая поразила его не только красотой, но и тем, что он еще ни разу не встретил у других женщин такой полной и блистательной мерой — добродетелью, невинностью и сердечной чистотой. Можно только восхищаться тем, как чета Войцеховичей сумела воспитать дочь!

И даже мысль о том, что кто-то еще может претендовать на брак с леди Любавой, будила в Грегоре темную ярость, грозящую выплеснуться наружу чем-то страшным. Он должен получить ее, эту нежнейшую белоснежную лилию, которую Всеблагая Мать не зря укрыла в полуварварских карлонских землях. О, теперь Грегор ясно понимал, что божественный промысел — это не просто слова!

Вся его жизнь, весь пройденный ранее путь вели его сюда! И то, что он раньше считал любовью, нелепо и чудовищно заблуждаясь, было частью этого пути, предназначенной для того, чтобы показать ему разницу. Разницу между другими женщинами и Любавой! Милой, чудесной, единственной на свете!

Осознав, что боярин молчит в полном ошеломлении, Грегор с достоинством поклонился и все-таки присел на предложенное место. Разумеется, мгновенного ответа ожидать нельзя! Какой отец не считает брак дочери одним из важнейших дел, какие только могут быть?! Войцехович удивлен поспешным предложением, — даже неприлично поспешным, если уж начистоту! — следует дать ему время.

Грегор спокойно выдержал взгляд боярина, в котором изумление постепенно сменялось глубокой задумчивостью. Войцехович погладил бороду, подергал ее, пропустив пальцы через густые, черные с серебром пряди, уронил руки на колени… Глубоко вздохнул полной грудью, так что борода подпрыгнула на длинном камзоле из темно-синей парчи с жемчужной вышивкой, а потом заговорил. Медленно, с явной тщательностью подбирая слова:

— Врать не буду, княже, примечал я, как ты на Любушку смотришь. Зять ты, оно конечно, любому на зависть. И маг, и воевода, и дом у тебя, говорят, полная чаша. А только, не сочти за обиду, ты ведь женат уже.

И посмотрел с хитроватым прищуром, который мог бы даже показаться обидным, не постарайся сам Войцехович сгладить впечатление от своих слов, разведя руками и добавив:

— За честь благодарствую, княже. Да только как же оно так…

— Разведусь! — выдохнул Грегор, боясь поверить, что согласие совсем близко! — Отправлю прошение, как только вернусь в Дорвенант!

И ошибся.

Взгляд Войцеховича поменялся, лукавая хитринка из него исчезла, боярин насупил брови, став похож не просто на матерого, а чем-то еще и крайне недовольного медведя. И даже голос у него словно стал гуще и ниже, раскатистее:

— Уж не взыщи, княже, гостя обидеть — грех перед Благими, только худое ты говоришь. Жена твоя, слыхал я, пропала, как в воду канула, а ты не ее искать, а другую за себя взять задумал?! — Искоса глянул на Грегора и немного смягчил тон. — Ты, князь, не гневайся, а сам рассуди — если б твою дочь единственную этак сватали, нешто отдал бы? А ну как, не приведите Благие, Любавушку какой тать умыкнет — тоже клятву Всеблагой Матушке возвернешь?

— Нет! — яростно выдохнул Грегор, признавая долю справедливости в словах боярина и в то же время задыхаясь от обиды. — Нет, ни за что!..

И умолк, на мгновение заколебавшись. Признаться в немыслимом позоре или позволить Войцеховичу считать его, Грегора, мерзавцем, бросившим в беде беззащитную женщину?! Своими руками сломать долгожданное счастье?! Но… разве должен он заботиться о чести шлюхи?!

В памяти вспыхнул разом весь последний год, когда он истово пытался сохранить семью, спасти то, что связывало, как ему казалось, его и Айлин — любовь, честь, верность… И как раз за разом она отталкивала и предавала его! Как ночью уехала к королю, растоптав свою репутацию и доброе имя рода Бастельеро, как постоянно давала понять, что ей нужнее и приятнее кто угодно — Саймон Эддерли и Дарра Аранвен, остальные соученики, подруга по Академии, итлийский наемник и сам король… Кто угодно, только не он, Грегор! Как пренебрегала его подарками и заботой, потому что ей не нужно было ничего, кроме свободы делать то, что она хочет! И как бросила проклятую шпильку в коробку, полную других шпилек — последний плевок в лицо не только от бывших учеников, но и от нее, жены, перед богами клявшейся почитать мужа, поддерживать его во всем и хранить его честь…

Чем он заслужил это все?! Тихое упрямство, открытое неповиновение и, наконец, предательство?! Когда он метался по Дорвенне, сходя с ума от ужаса, когда искал свою жену, простив ей в этот миг любые прегрешения и молясь всем богам о помощи, она, эта жена, издевалась над ним, глумилась над его любовью и горем… Она прислала ему письмо, каждое слово которого отпечаталось у Грегора в памяти, словно выжженное клеймо — на коже! И добила все, что он к ней мог еще испытывать, последней издевкой, опозорив его дом нашествием джунгарской швали!

И после этого он должен скрывать правду?! Ради своей чести — возможно! Но не тогда, когда на кону стоит вся его будущая жизнь!

Рот наполнился горько-соленым, и Грегор понял, что нечаянно прикусил изнутри губу, не заметив этого. Он сглотнул кровь и отстраненно подумал, какой пустяк — боль тела, если сравнить ее с болью души. Пожалуй, ударь его сейчас кто-нибудь ножом, он и этого не заметил бы!

А Войцехович ждал, и Грегор поднял на него взгляд, чудовищным усилием воли запретив себе любые манипуляции с магией. Мало ли что может еще сказать боярин?! Не хватало еще, чтобы вышло как с Майсенешем…

— Моя жена не пропала, — выдавил он, сгорая от стыда. — Клянусь… честью рода, своей искрой… всем, что для меня свято! Она… прислала мне письмо… Письмо, что покинула меня по своей воле и не желает возвращаться, что просит не искать ее и согласна на развод, если я его пожелаю…

Позорное признание прозвучало, и тишина в комнате сгустилась, словно кровь у покойника — черная и вязкая. Грегор попытался вдохнуть, и для этого пришлось приложить усилия, иначе воздух никак не хотел проникать в легкие. В висках предупреждающе закололо предчувствием настоящей боли, а сердце тревожно заныло. Неужели все зря?! Он же сказал правду, он вывернул наизнанку душу, обожженную мучительным стыдом!

— Вот оно как, значит… — тяжело уронил Войцехович. — В бега подалась княгиня… Что ж, бывает. Правда твоя, князь, о таком на площади кричать не станешь и кому попало не поведаешь. Ты не беспокойся, я болтать не люблю, от меня никто лишнего не узнает… Развод, говоришь, сама предложила? А что же король ваш? Слыхал я, уж прости, что по больному топчусь, что в милости княгиня твоя у него. Сам говоришь, разрешил он ей из мужниного дома уйти да своей волей жить. Вот ведь глупости у вас какие позволяют… У нас, хвала Всеблагой, такого в помине нет. Как связали перед алтарем, так только на тот свет можно уйти от супруга богоданного… Что же, даст ей их величество развод?

— Даст, — скупо уронил Грегор, и показалось, что слово упало из его рта, окрашенное кровью, что так и сочилась из губы.

«Стоит мне попросить, и я, несомненно, получу разрешение в тот же день, — подумал он ядовито. — Его величество будет счастлив освободить свою…. Фаворитку! Но… — От страшной мысли у него похолодели руки, а в висках заныло уже всерьез. — Но что, если Войцехович не захочет в зятья разведенного мужчину? Разве пожелал бы я такого для своей дочери, будь она у меня? Нет, ни за что! Пусть я опозорен не по своей вине, но все же… все же… Неужели даже в этом Айлин испортит мне жизнь?!»

— А еще ведь сын у тебя есть, княже, — продолжил Войцехович, задумчиво поглаживая бороду. — Оно конечно, если договоримся, так Любава ему матерью станет и как родного вырастит. А только у вас и другие дети пойдут, Всеблагая к моему роду милостива. Что тогда делать станешь, князь? Все старшему сыну оставишь, Любаву да младших обойдешь? Или о младших позаботишься, старшего обездолишь?

Если?! Если! Боярин все-таки рассматривает возможность этого брака! Немыслимое облегчение накатило с такой силой, что Грегор чуть не пошатнулся, хорошо, что сидел. Войцехович не отказывает сразу! Он выясняет условия и задает вполне разумные логичные вопросы! Всеблагая Мать, благодарю тебя! Разумеется, Войцехович не просто имеет право, но и обязан спросить об этом! Он беспокоится о дочери и будущих внуках. Разве мало семей, делящих наследство, словно они не родственники, а враги!

— Аларик… Стефан Малкольм наследует имущество в Дорвенанте, — ответил Грегор, стараясь не говорить слишком поспешно. — Роду Бастельеро принадлежат земли с крестьянскими поселениями и серебряный рудник. Все доходы от них, за исключением того, что я выделяю родственникам, под моим управлением как главы рода, и я намерен тратить их на благополучие своей семьи. После моей смерти мой старший сын станет главой нашего рода в Дорвенанте и унаследует мое имущество там. А Любава и наши будущие дети получат все, что станет принадлежать мне в Карлонии. Полагаю, вы не откажетесь поспособствовать мне в приобретении достаточно приличного имения… а может, даже двух? Я готов сделать это перед свадьбой, чтобы показать серьезность своих намерений и способность обеспечить супругу.

— Добро… — протянул Войцехович, задумчиво прищурившись и глядя на него не то чтобы благосклоннее… но с явным интересом. — Добро, князь… Так ты, выходит, ради Любушки моей и родину оставить готов? Пуповину отрезать да к нам в Карлонию переселиться? Сказал бы я, что сердечно рад, но не пожалеешь ли, князь?

— Не пожалею, — уверенно сказал Грегор. — Если вы, милорд, настолько осведомлены в делах моей семьи, то наверняка знаете, что у прежнего короля, пусть ему будет тепло в Садах, я был в милости. Его величество Малкольм звал меня лучшим другом… А с нынешним королем мне точно не по пути. Пока я был женат на… леди Айлин, мы с королем еще кое-как терпели друг друга. Теперь же… Позвольте говорить начистоту, милорд. Ответите вы мне согласием или нет, я все равно разведусь с женщиной, которая оказалась недостойна моего имени. И после этого в Дорвенанте мне мало кто будет рад.

— Что ж тут непонятного, — вздохнул Войцехович. — Королевскую опалу вынести трудно, а королевскую милость, когда она была да пропала, еще труднее. Чай, и Орден тебе в этом не подмога?

— Я не боюсь перемен, — бросил Грегор, чувствуя, что вступает на слишком скользкую почву. Если сказать, что их пути с Орденом разошлись еще раньше, чем с женой и с королем, Войцехович, пожалуй, может решить, что в этом есть вина самого Грегора. Объяснять же придется слишком много. — И готов искать свою судьбу в новой стране, если здесь будет то, что мне дорого. Любимая жена, семья, единомышленники… Или в Карлонской академии для меня не найдется места преподавателя? — усмехнулся он.

— Шутить изволишь, княже, — усмехнулся в ответ Войцехович. — Чтобы такому, как ты, да не нашлось? Если и вправду решишь к нам переехать, примем с дорогой душой и назовем старшим братом. А то и батюшкой… Ну да о том пока речь не идет! Что же до слова твоего о Любушке моей…

Грегор напрягся, изо всех сил пытаясь не выдать волнения. Ему на миг пришло в мысли ужасное подозрение, что Любава уже может быть за кого-то просватана! Но тут же он вспомнил, как Войцехович шутил насчет Майсенеша, и успокоился. Не полностью, совсем немного. И превратился в слух.

— Ты, князь, дочку мою всего несколько дней знаешь, — рассудительно сказал боярин. — Жених ты видный, я от слов своих не отрекаюсь. И коли все серьезно, так лучшего мужа я Любавушке и не пожелаю! Но и ты пойми, дочь у меня единственная, Благими данная, всем сердцем любимая. Зачем девку к алтарю тащить, словно козу на веревке? Она у меня смирная, из воли моей не выйдет, но и ты, уж коль мы сговорились, за ней теперь поухаживай, как положено! По саду погуляй, ласковых слов наговори, на гулянья свози! Оно потом в семейной жизни сторицей окупится!

— Да разве я против! — Грегор вскочил с кушетки, чувствуя, что сбросил лет двадцать, если не больше. — Милорд Войцехович! Я… Я буду счастлив! Разумеется, я готов доказать свою любовь и серьезные намерения! Все, что могу! Все, что позволяет… ваш этикет!

— Ну вот и славно, — улыбнулся, явно расслабившись боярин. — Тянуть, однако, тоже не будем, лишняя выдержка — она только медовухе на пользу. Погости у нас, князь, сколько будет воля твоя. Узнаете с Любушкой друг друга получше, загорится девка, как солома от лучины, начнет о семейной жизни думать. А как привезешь из Дорвенанта бумагу, что свободен от супружеских обетов, так и сговор сыграем.

— Сго-вор? — уточнил Грегор незнакомое слово в гладкой, но не всегда понятной дорвенантской речи Войцеховича.

— Сговор, — кивнул боярин. — Перед свадьбой, значит, когда пару прилюдно женихом и невестой объявляют.

— Помолвка! — выдохнул Грегор, прижимая ладонь к груди и почтительно, уже как будущему родственнику, кланяясь боярину. — О да, я буду ждать! И постараюсь завершить… свои дела как можно быстрее! Клянусь, только ради этого я оставлю вашу прекрасную дочь, но ненадолго!

«А если король, паче чаяния, не согласится? — гадючьим укусом кольнула незваная мысль. — Если ты ошибаешься и он предпочтет сохранить за своей фавориткой статус леди Бастельеро? Это ведь так удобно — прикрыть позорное пятно фальшивым браком, создав видимость того, что леди — честная женщина! Свалить весь позор на него, Грегора… Что, если он так и поступит?!»

— Позвольте откланяться, милорд. — Грегор снова поклонился, на этот раз как равный — равному, и Войцехович, встав, поклонился в ответ. — Надеюсь, в ближайшее время мы сможем обговорить… остальное?

— Не сомневайся, князь, — отозвался боярин. — Раз такое дело… Будет у меня с другом Будимиром о делах нашей академии к тебе серьезный разговор!

Показывая, что разговор закончен, он проводил Грегора во двор, где домочадцы Войцеховича и гости бурно отмечали окончание турнира. Прямо во дворе накрыли скатертями длинные столы, и кухонная прислуга носилась, расставляя блюда с жареным мясом, кувшины и бутыли, закуски и сладости.

Грегор поискал взглядом Майсенеша, но того нигде не было.

— А где ваш командир? — спросил он одного из своих сопровождающих, рослого боевика, великолепно показавшего себя на испытаниях.

— Простите, милорд Архимаг, он отлучился! — отрапортовал тот. — Я за него. — И добавил, слегка смущаясь от несерьезности причины: — У Ласло голова разболелась так, что его аж замутило. Сказал, пойдет поспит.

— Лучше пусть к целителям заглянет, — бросил Грегор, которого кольнула вина.

Теперь, когда Войцехович ясно дал понять, что его намерения одобрены и Любава в шаге от того, чтобы стать леди Бастельеро, Грегор был рад всему миру! Даже Ласло Майсенешу, о судьбе которого действительно решил позаботиться!

«А что, если все-таки…» — снова тихо шепнула ему тревога.

«Если король не даст развода? — уточнил Грегор у себя самого и холодно, зло усмехнулся. — Если он и эта женщина упустят последний шанс решить со мной дело миром? Если я не получу свободу, которую так жаждала Айлин и которая предназначалась только ей?! Что ж… Тогда я все равно женюсь на леди Любаве, даже если весь мир и Благие будут против! Ведь развод — не единственный способ избавиться от той, кто меня предала. Я могу просто овдоветь…»