Глава 29. Клим

– Решил попариться со мной? – с усмешкой интересуется отец. – Или морду пришел мне бить?

Сидя на скамейке, он поднимает на меня взгляд со смесью интереса и снисхождения.

– А есть за что?

– Если первое, иди разденься и плесни на каменку. Или мне одеться и выйти? – решительно произносит он.

Я торможу.

Пока шел сюда, думал, все ему выскажу. А вот теперь стою в пороге и чувствую себя полудурком, как впрочем и всегда, находясь в тени его ауры, подкрепленной уверенностью в себе и жизненным опытом.

Не знаю, как он это делает, но ему удается обратить мою же злость против меня самого.

Прикрыв дверь, я быстро избавляюсь от шмоток и захожу в парную.

Что он там сказал – поддать пару?

Зачерпнув холодной воды, я выплескиваю ее на раскаленные речные камни. Они шипят и фыркают, выпуская из себя облако белого пара. Несколько горячих брызг отскакивают мне на живот. Сидя наверху, отец прикрывает ухо и тянется за шапкой. А я думаю – почему бы не сделать еще погорячее – и выплескиваю на камни еще один ковш.

Затем довольный собой забираюсь на скамейку и бросаю взгляд на термометр для сауны.

Почти сто десять градусов.

Нормально.

– Решил сварить нам яйца? – рычит отец, опуская голову.

– Нет. Только тебе.

Он хрипло смеется.

– Говори. Что ты там собирался.

– Я хочу, чтобы ты от нее отвалил… – в моих ушах стучит кровь. – Мне это не нравится. Я никогда не лез к твоим телкам. Не лезь к Вике. Или у нас тут что, типа, собачья свадьба?

– В смысле? – напрягается он.

– В смысле – ты к ней подкатываешь, – отрезаю я. – Я же не дебил и все понимаю. Что за подарки такие?

– Дверь открой. Я сейчас сдохну, – просит отец, омывая потом лицо.

Усмехнувшись, я выполняю его просьбу, зачерпываю холодную воду и протягиваю ему ковш. Отец снимает шапку, делает несколько жадных глотков, а остальную воду выливает себе на голову.

– Врать не буду, мне хотелось сделать Вике приятное, – переведя дух, смахивает с лица влагу. – Я просто купил то, чего ей не хватает. Проявил внимание. Ведь девушкам много всего нужно, разные мелочи, которые украшают их жизнь. Но я тебя услышал.

– Значит, мне не о чем париться? Ты не хочешь ее трахнуть и все такое?

– Клим… – его челюсть становится квадратной.

– Если нет, то не веди себя так, будто хочешь, ясно?! Она со мной. Все! – заканчиваю этот тупой разговор.

– Да я уж понял…

– Что ты понял?!

– Ты влюбился.

Вот так новость, блядь.

Я сглатываю сухость в горле.

– Ну и дальше?

– Наслаждайся. Молодость один раз дается, – вздыхает отец. – И я рад за тебя. За вас обоих. Правда. То, что между вами – это правильно, так и должно быть.

Я провожу языком по деснам. Во рту по-прежнему сухо, как в пустыне.

– Проехали, – встаю, чтобы глотнуть воды.

– И все же… Извини. Идея с купальником и правда теперь выглядит не самой удачной. Я бы тоже психовал на твоем месте… Слушай… – говорит он. Я оглядываюсь. Отец смотрит на меня исподлобья. – Хотя, ладно. Все. Забыли. Что было, то было.

В ответ я пожимаю плечами.

Весь пар вышел. Я плотно закрываю дверь и снова поддаю жару, но уже без фанатизма.

– Ты где пропадал так долго? – спрашиваю отца.

– Да завис у одной в Уфе… Вместе учились. У нее своя клиника ветеринарная.

– Коллега, типа.

– Типа, да, – во взгляде отца появляется блеск, а улыбка растягивается.

Я понимающе киваю.

– То-то рожа довольная.

– Ага. Слушай, – он переключает мое внимание, – я завтра на рыбалку еду. С фельдшерицей из Сосновки. Вчера, пока колесо ей менял, разговорились, оказалось, она заядлая рыбачка.

– Где ты только этих баб находишь?

– Клянусь, они сами, – в его горле булькает смех.

Отвечаю. Этот человек даже на необитаемом острове найдет, куда засунуть свой член.

– Надеюсь, она не замужем. Нас не придут снова убивать?

– Нет. Лиля вдова. Сама сказала. Знаешь… – он делает паузу, – она… мать той девочки, которую нашли в лесу.

– Ничего себе… – я пребываю в шоке от этой новости. – А с теми уродами, что будет?

– Ну деду точно срок светит. Огнестрел и жестокое обращение с животными. Да и второму. Он же сиделец уже… Я сначала думал, забрать заявление. Но считаю, каждый должен отвечать за свои поступки. Иначе все начнут с ружьем ходить и решать свои дела. В общем, зря они сюда сунулись. Но про замужних дамочек ты верно говоришь… Ни к чему хорошему это не приводит. Видишь, в чем-то ты даже мудрее меня.

– Угу.

– А ты мне правда врезать собирался?

– Не знаю.

– А надо бы… – усмехается отец. Нахмурившись, я жду пояснений, но он состряпывает беспечную мину и говорит: – Короче, завтра опять все на тебе. Ты представляешь, чем меньше впахиваешь, тем меньше хочется.

Появляется ощущение какой-то недосказанности, однако я просто пожимаю плечами.

– Да без проблем…

– А, и вот, в воскресенье крестный твой приедет с друзьями.

– Кого-то ждет неделя бухича.

Отец поднимает руку и начинает массировать мышцы у основания шеи.

– Ну а как без этого? Раз в год видимся, надо наверстывать.

Я тяжело вздыхаю, уже предвкушая кипиш. Эти двое опять вмажут и будут меня лечить, как жить на белом свете. У них такое ежегодное развлечение. Иногда мне кажется, они и встречаются с одной единственной целью – отыметь мои мозги… Но тут я кое-что вспоминаю.

– Слушай, а он же в органах до сих пор, да?

Отец кивает.

– Полковника дали.

– Ладно, – бормочу себе под нос.

– А что такое? – брови отца сходятся на переносице.

– Совет его нужен. Ну или помощь.

– А я? Все? Списан? Я не могу помочь? – в его голосе улавливаются обиженные нотки.

Я усмехаюсь.

– Нет. Ты реально не сможешь. Это насчет Вики…

– Что насчет Вики? – напрягается отец. Я молчу. – Начал – договаривай.

– В общем… Есть один хрен, который сильно ее обидел. Когда она приехала, вся в синяках была… Я сам видел. Она у нас, типа, прячется. Потому что идти некуда.

Отец выпрямляет спину и смотрит на меня с серьезным видом.

– Насколько сильно он ее обидел?

– Его за такое не просто посадить надо… И он тоже мент.

– Вон как… – Секунду он молчит, переваривая услышанное. – Ладно. Петрович приедет, подумаем, что можно сделать.

Я киваю. Какое-то время мы сидим молча. Потом отец ополаскивается.

– Ты помнишь, как первый раз меня увидел? – мои слова застают его уже на выходе из парной.

– После аварии? – он оглядывается.

– Нет, раньше еще. На похоронах деда.

– А-а-а… Смутно, если честно. Мне там были… не рады. А что именно тебя интересует?

Отец бросает на меня испытующий взгляд.

– Скажи, ты его поцеловал?

– Кого… блядь? – он давится воздухом, разворачиваясь всем телом.

У отца такое растерянное лицо, что я угораю.

– Отца своего. В гробу.

– А-а-а… – он снова тянет. – Нет. Я… не знаю. Просто не смог. А чего ты вдруг вспомнил?

– Так, – пожимаю плечами. – Интересно стало. А про море сегодня к чему ты сказал?

– Да ни к чему. К слову пришлось.

– Ты не продал их дом? – смотрю на него в упор.

– Это твой дом.

– Я же тебе говорил. Он мне не нужен. Продай его, а деньги отдай в какой-нибудь собачий приют.

– Ну еще чего! Во-первых, жизнь длинная. Никогда не знаешь, как все может обернуться. А, во-вторых, твой дом, сам с ним и разбирайся – продавай, сдавай… Можем обсудить, куда вложены твои деньги… Все документы в порядке. Один звонок юристу – и он здесь.

От всей этой информации начинает гудеть голова.

– Это его деньги, – обрываю отца. Вижу, что он хочет продолжить приседать на уши и добавляю более твердо: – Все не выноси мне мозг.

– Я не выношу. Ты сам начал, – замечает он и захлопывает за собой дверь..

Моя спина прижата к двери. Я сижу в темной кладовой и крепко держу себя за плечи.

Хоть я тут и не в первый раз отбываю наказание, мне страшно.

Сегодня я толкнул на площадке маленькую девочку. Я хотел, чтобы она побежала за мной и тоже толкнула. Другие же дети так делают. Но она расплакалась. Папа меня наругал.

А теперь папа кричит на маму.

Мама не хочет, чтобы я сидел тут один, а папа говорит, что это все она виновата и его чертов брат. Что из-за него я дефективный. Он так и сказал. А еще он назвал маму потаскухой. Я не знаю, что это значит, но мама плачет.

Папа меня не любит. Хотя мама говорит, что папа хороший, что он о нас заботится, просто у него важная работа, и он очень устает. Поэтому она просит, чтобы я вел себя хорошо, чтобы был послушным мальчиком и не расстраивал папу.

Мама всегда грустная, она всех жалеет. И меня, и папу… А папа ни какой не хороший. Он сам обижает маму, а меня за такое ругает. Один раз я видел, как он держал ее за шею и кричал, что ни за что ее не отпустит.

Он сказал: “Ты получишь развод только через мой труп”. И еще сказал, что ребенка она больше не увидит.

Я знаю, что труп – это значит мертвец.

И сейчас, когда я сижу тут один в темноте, мне очень страшно думать об этом.

Я вспоминаю, как видел дедушку Витю. У него был фиолетовый нос и губы холодные. А папа заставил меня поцеловать его. Я не хотел, я боялся, но папа взял меня за руку и заставил. Он сказал, что я должен, потому что я Боголюбов.

Еще там был один дядя. Бабушка сказала, что это Андрей – папин брат. Он похож на папу, только больше. И у него есть борода. Когда Андрей подошел ко мне, я убежал, испугался, что он тоже захочет, чтобы я целовал дедушку Витю. Потом мама нашла меня на улице и сказала, что на похоронах не бегают, а ведут себя тихо, и снова просила, чтобы я был хорошим мальчиком.

А я не хотел быть хорошим. Я хотел просто уйти туда, где не будет папы и других незнакомых людей в черных одеждах. Где не будет девочек и мальчиков, где на меня никто не будет жаловаться и не оставит в темноте… И мама бы там не грустила. Я подумал, что, наверное, такое место называют раем, улыбнулся и потянул ее за руку, но мама сказала, что нам нужно вернуться. Тогда я сел прямо на землю и прижал пальцем к асфальту солдатика. А мама расплакалась и сказала: “Ну почему ты такой?”. Потом к нам подошел дядя Толя, он мой крестный, и сказал маме, что присмотрит за мной. Когда она ушла, я тыкал пальцем в солдатика, но тот, почему-то, больше не шевелился. И я подумал, что, наверное, он уже попал в рай.

– Тебя долго не было.

Вика нерешительно замирает в пороге. У нее такой вид, будто она задержала дыхание и ждет моей реакции.

– Я думал, ты уже не придешь, – провожу рукой по лицу и смахиваю пот, пытаясь заодно избавить от дурацких воспоминаний. Снимай все, – киваю на скамейку справа от себя. – Только дверь немного открой, тут как в аду.

Вика выходит и ко мне возвращается уже раздетой. Оставив дверь приоткрытой, садится рядом.

– Все нормально? – осторожно спрашивает.

– Ты о чем?

Протянув руку, я стягиваю с ее волос резинку. Мне нравится, когда они распущены и мягко струятся по ее плечам.

– Просто… – Вика пожимает плечами. – Ты разозлился и убежал, и я подумала… Не хочу, чтобы вы ругались из-за меня.

– Мы и не ругались.

– Правда?

– Да. – Я тянусь к ней и провожу подушечками пальцев по лицу. – Насчет подарков… Если тебе что-то нужно, просто скажи мне. Я не обещаю, что поеду выбирать тебе трусы, но есть маркетплейсы, и бабки у меня есть – целая гребаная куча… – это звучит так убого, что меня передергивает. – Блин. Я хотел другое сказать…

Вика благодарно улыбается.

– Я поняла. Но у меня все есть. Спасибо.

– И почему рядом с тобой я вечно чувствую себя тупицей?

– Правда? А так и не скажешь.

Вика мне улыбается.

А я все не могу поверить, что она со мной и ночью в постели будет тоже со мной. Но это, блядь, значит для нее совсем не то, что для меня. В голове крутятся слова отца о том, что всякое милое дерьмо украшает девушкам жизнь, и я лихорадочно соображаю, что еще могу сделать для нее, ведь мы не можем трахаться двадцать четыре на семь.

Поправочка. Она не может.

А я могу. Я и близко ею не насытился.

– Завтра идем в лес, – говорю я.

Вика изумленно распахивает глаза.

– Зачем?

– У нас свидание.

– Ты говорил, что не ходишь на свидания.

– Я много чего не говорил и не делал до тебя, – напоминаю ей. – Хочу показать одно место.

– Что за место?

– Года три назад в нашем лесу блогеры контент пилили. Строили дом в глуши… Типа выживали. Правда раз в несколько дней просились к нам в баню и бунгало снимали, чтобы выспаться нормально – те ещё клоуны. Но дом построили. Если он в порядке, можем там заночевать. Пойдешь?

– И что мы там будем делать? Тоже выживать?

Ее взгляд прикован к моему обнаженному телу, по которому стекает пот.

– Не-а. Возьмём пару собак, вино, еды и будем трахаться. В лесу. Как дикие звери.

Вика закатывает глаза.

– А разве с тобой бывает по-другому?

– Ну да, – я улыбаюсь во все зубы.

Вика поднимает взгляд и прищуривается.

– Почему тебя это заводит? – касается пальцем моего плеча.

– А тебя? – ухожу от ответа.

– Не знаю. Думаю, меня просто ты заводишь… Мы ругаемся, иногда ты меня жутко бесишь, но потом что-то такое – бам.

– Бам? И все? Не бам-бам-бам, ты уверена? – дразню ее.

– Просто. Бам – и я хочу тебя, – говорит Вика. Сердце ухает в живот, пока я разглядываю губы, которые только что произнесли: я хочу тебя. – Так почему тебе все это нравится? Ведь я не первая, кому ты связывал руки и не пытался придушить.

Облизнув губы, я качаю головой.

– Нет. Не первая. Но последняя.

– Не выдумывай, – у нее вырывается смешок.

– Откуда это у тебя? – держа ее за руку, в который раз нащупываю на запястье рубец с небольшим диаметром.

Вика переводит взгляд на руку.

– Да так… Травма детства.

Я смотрю на нее и думаю, что она скажет, если попробую объяснить свое деструктивное поведение своими детскими травмами. Только с чего начать? С того, что я появился на свет дефективным? Что постоянно разочаровывал родителей? Что все от меня шарахались? Или что за несколько секунд до аварии мои, так называемые, любящие родители орали друг на друга из-за меня… Что по ночам мне снится, как истекает кровью моя мать, пока спасатели режут гидравлическими ножницами стойки кузова…

Что из этого следует рассказать девушке, для которой мне впервые хочется быть нормальным?

– Так ты не ответила. В лес пойдешь? Будет прикольно. Там есть печь, ты нам что-нибудь приготовишь.

– Хорошо. Только завтра не могу. Я, как бы, на работе. Нужно прибрать гостевой дом, и твой отец просил, чтобы послезавтра я приготовила ужин на шестерых. Он сказал, приедут какие-то охотники.

Точно… Крестный отец и его мафия пузатых подполковников.

– Ну значит на следующей неделе. Все равно ты никуда от меня не денешься, даже если захочешь…

– И после таких слов я должна идти с тобой в лес?

Вика обнажает зубы в сексуальной улыбке, от которой мое сердце подскакивает к самому горлу.

– Но ты же не захочешь… – пропускаю ее вопрос мимо ушей.

Мое тело оживает, пока я разглядываю засосы и след от укуса на ее нежной груди. Член наливается тяжестью. Нацепив идиотскую ухмылку, я наклоняюсь и впиваюсь губами в ее мягкий податливый рот. Дрожь пробегает по позвоночнику, стоит только почувствовать вкус маленького язычка и ощутить его движение. Мои легкие воспламеняются, а пальцы впиваются в ее бедра. Мы всего-то поцеловались, но я уже хочу слушать, как она стонет, трахать ее связанную по рукам и ногам, кусать ее твердые розовые соски и сосать их…

– Нет-нет-нет. Только не здесь, бешеный, – Вика качает головой, видно, по лицу читает мои мысли. – Я просто хочу помыться. – Изящная ладонь упирается мне в грудь, пытаясь удержать на расстоянии. – Что такое? Почему ты так смотришь?

Я смещаю ее ладонь ближе к сердцу и прикасаюсь к ее лбу своим. Вика смотрит на меня, а я – на нее и мысленно отвечаю:

– Ты чувствуешь… я люблю тебя.