Глава 16

29 июня 1941 года

В воскресенье я проснулся поздно, часы показывали уже без четверти восемь. В прошлой жизни без четверти восемь утра воскресенья — это несусветная рань, для нынешней же — я проспал.

На кухне звякала посуда. Мама что-то говорила Лизе, та отвечала, отец уже сидел за столом с газетой.

Я быстро умылся, оделся и вернулся в комнату за тетрадью — продолжать планировать развитие опытов.

На комоде я заметил альбом — большой, основательный, в синей обложке.

Наверное, его вчера смотрела Лиза — то-то она после ужина искала что-то среди фотографий, сердито шуршала страницами и дважды спрашивала мать, куда подевался снимок их класса.

Альбом был раскрыт, корешком вверх; за такое обращение Лизе непременно бы досталось. Я потянулся закрыть его и поставить на место, пока никто не видит, но тут из альбома выскользнула одна фотография, бабочкой спланировала на пол.

Я нагнулся, поднял.

На снимке была наша семья.

Отец сидел на стуле, мать стояла рядом, положив руку ему на плечо. Лиза — в светлом платье, с огромным бантом в волосах. И я сам — то есть нея́, а Саша Шереметьев — совсем молодой, худой, в белой рубашке.

Я смотрел на фото и вдруг осознал, что уже его видел, много лет назад, в совсем иной и тоже безвозвратно ушедшей жизни. Да, похожая фотография хранилась у бабушки…

Я вгляделся пристальнее.

Нет, не такая, это та сама; она хранилась между фотографией прадеда в солдатской форме и неизвестной мне женщины с младенцем на руках.

Только там снимок был совсем другим — пожелтевшим, выцветшим, с надломленными углами и многочисленными потёртостями.

Лица почти исчезли; особенно плохо было видно стоявшего с краю юношу, а, может, и подростка.

Когда-то давным-давно, ещё в школе, в семидесятые, я как-то спросил у бабушки, кто это.

Бабушка долго смотрела на фотографию.

— Родственники наши дальние, Шереметьевы. Они до войны в Ленинграде жили.

— До войны? А потом?

— А потом блокада, — негромко сказала бабушка. — Нас с дедушкой эвакуировали, а они остались. И все погибли.

Я до сих пор помню движение её морщинистых рук, когда она переворачивала страницу.

И я сейчас смотрел на это фото, и думал — когда они умерли? Я ведь неплохо знал историю блокады, знал нормы, знал числа смертности.

А когда умерли вот эти люди, которые теперь мои мать, отец и сестра, подаренные мне вновь — я не знал, потому что в моём времени это уже было утрачено.

Все погибли в блокаду — и всё.

То есть это и впрямь те самые Шереметьевы.

Я медленно и осторожно положил фотографию обратно, закрыл альбом с аккуратностью кардиохирурга, оперирующего на открытом сердце — и вышел на кухню.

Они сидели там за столом, все трое.

— Саша, ты чего стоишь? — спросила мать. — Садись завтракать, ты же на работу небось собираешься?

— Собираюсь, — кивнул я и сел на табурет.

И был у нас обычный семейный завтрак — ну, не совсем обычный, потому что за окном было воскресенье 29 июня, и позади была первая неделя войны.

Я смотрел на Лизу и думал, что её надо эвакуировать.

Не сегодня и не завтра, конечно — я помнил, что летом сорок первого детей вывозили из Ленинграда не только на восток, но и в районы области, куда очень скоро пришли немцы. Помнил и Лычково, где в середине июля немецкая авиация разбомбила поезд с ленинградскими детьми.

Значит, отправлять Лизу с первым попавшимся эшелоном нельзя; сперва выяснить, куда именно их повезут, а потом каким-то образом убедить отца и мать отпустить одиннадцатилетнюю дочь одну.

Последнее, подозреваю, окажется труднее всего.

Но вывезти Лизу города надо; подальше, за Волгу, а ещё лучше — на Урал.

С родителями всё выходило куда сложнее — отец работал на «Большевике» и никуда не уедет — специалист по глубокому сверлению и расточке артиллерийских стволов, едва ли не четверть века проработал на старых станках бывшего Обуховского завода; так что он, наверное, единственный знал все их возможности и причуды; такими специалистами во время войны не разбрасываются, недаром и директор его ни в какое ополчение не отпустил.

Мать не бросит отца. Меня, впрочем, тоже.

Значит, Лиза.

Я допил чай, доел хлеб и поднялся.

— Спасибо, мам. Я на работу, вернусь поздно.

— В воскресенье-то?

— У нас теперь понедельник начинается в субботу.

Мать посмотрела на меня с недоумением.

— Чего?

— Война, говорю. Работы совсем много стало, — про эвакуацию института я им не говорил.

Взял тетрадь и вышел из дома.

В воскресенье трамвай шёл почти пустой, и до Петроградской стороны я добрался не только быстро, но даже и с относительным комфортом.

Институт тоже опустел.

Многие сотрудники уже уехали с первыми эшелонами, увозя с собой наиболее ценное оборудование, приборы и документацию; другие готовились к отъезду. В коридорах стояли ящики, некоторые уже заколоченные и надписанные мелом, на дверях лабораторий кое-где висели замки.

Зато Лена была на месте.

Я нашёл её в культуральной — белый халат, волосы убраны под косынку; аслышав мои шаги, она обернулась.

— Явился, — сказала она со странным выражением. — А я уж думала, со своей Инночкой чаи там гоняешь.

— И тебе доброе утро, товарищ Крылова.

— Хм! — поджала губы, задрала нос; ну и пусть себе.

Я положил тетрадь на стол и подошёл смотреть свои колбы.

Дрожжи росли — это всё, что я мог сказать наверняка. Среда помутнела, на дне появился осадок; где-то лучше, где-то хуже, несколько колб я бы вообще сразу отбраковал. Но штамм жил и размножался; мне же теперь надлежало запустить следующую часть моего плана.

— Думаю, Лен, нам в газету писать надо. В «Ленправду».

Она уставилась на меня.

— В газету? Зачем?

— Затем, что это даст нам немалую поддержку. Нам нужна не одна установка, даже самая лучшая (Ленка недовольно дёрнула плечом — Шорникова вспомнила, что ли?), нам нужны десятки. Мы должны разом идти по нескольким путям, и один из них — достучаться до руководства. Нам нужны и сырьё, и люди, и транспорт… торф тоже скоро понадобится.

— И ты думаешь, тебе всё это газета даст? — Ленка пропустила мою оговорку насчёт торфа мимо ушей.

— Газета ничего не даст, у них самих ничего нет, — пошутил я. — Но шум поднять сможем.

— Шум? — Лена поморщилась. — Какой ещё шум? Мы что, эти, как их, акулы пера и шакалы ротационных машин?

— Акробаты пера, Лена, акробаты, а не акулы. А также виртуозы фарса. Не держи меня за дурака, лучше послушай. Вот если Шарков докладную записку напишет и начальству её отправит, что будет?

— Как что? Рассмотрят, в свою очередь.

— Когда рассмотрят? Когда эта «своя очередь» подойдёт?

— Слушай, откуда я знаю? — Ленка была сегодня ершистая, в задиристом настроении.

— Вот именно, что не знаешь. А потом отправят ещё кому-нибудь на согласование. Потом затребуют дополнительные расчёты. Потом назначат комиссию.

— Саша, ты откуда вообще знаешь, как это делается?

— Нетрудно догадаться, — заметил я. — Ты газеты не читаешь? С критикой отдельных, ещё встречающихся кое-где недостатков, бюрократизма, волокиты, канцелярщины?

— Очень уж хорошо ты в последнее время обо всём догадываешься.

— Приходится, — я пожал плечами. — Работа такая. Вот представь — выходит статья: «Молодые учёные Ленинграда дают фронту новые продукты из непищевого сырья».

— Ужасно, — фыркнула она. — Так никто не пишет. «Молодые учёные Ленинграда ставят на службу Родине новые источники пищевого сырья».

— Допустим, — кивнул я. — Или так — «Молодые учёные и производственники — фронту и городу».

— А производственники откуда?

— Как откуда? Валентина, Лавров, Егоров…

— Хм. А, ну да, — и она зачем-то принялась переставлять колбы.

— Шорников ещё, — напомнил я. Ленка с недовольным стуком поставила колбу на стол.

— Смотри, не раскокай невзначай.

— Хм! Это всё, что ты мне сказать хотел?

— Нет, не всё. Ты знаешь кого-нибудь в райкоме комсомола, посообразительнее? Лучше бы, конечно, в горкоме, но там-то ты вряд ли бывала…

— Это я-то не бывала⁈ — немедленно возмутилась Ленка, попавшись на элементарную удочку. — Да я, если хочешь знать, самому товарищу Жданову руку пожимала!.. В обкоме партии!

— Вот и прекрасно, значит, связи у тебя там имеются. Не возмущайся, садись, статью писать будем.

Ленка фыркнула, освободила край стола, переставила штативы и уселась напротив меня.

— Заголовок у нас уже есть — про молодых учёных, ставящих на службу Родине новые источники. Теперь содержимое…

Конечно, выдерживать стиль тогдашней журналистики нелегко, уж больно он своеобразный; но дело спорилось, и вскоре перед нами уже лежали три исчерканных листа; в процессе Ленка успела дважды обвинить меня в безграмотности, один раз — в политической близорукости и ещё раз заявила, что «так в газетах вообще не пишут», что, я считаю, было успехом.

Главная же трудность выходила в том, что прямо написать о том, что реально нужно, я не мог — не мог сказать, что через несколько месяцев Ленинград будет голодать; не мог сказать — немедленно собирайте всё оборудование, которое можно приспособить для гидролиза древесины и выращивания дрожжей; не мог сказать — запасайте торф, древесные отходы, серную кислоту и другие реактивы.

Зато можно было написать о войне, о необходимости беречь сырьё, даже самое малоценное, на первый взгляд; о том, что советская наука умеет получать ценные продукты из древесных отходов.

И о том, что начатые в нашем институте опыты следует как можно скорее переносить из лаборатории на производство.

— Переносить — это да… — протянула Ленка. — Лазарев с Гороховой должны помочь, но и они ж не директора своих заводов.

— Не директора. Поэтому первую линию мы запустим здесь, у нас. И для начала мне нужно кубов пять гидролизата. Как раз опилок на заднем дворе на это и хватит.

— Сколько-сколько⁈ — Ленка аж писать перестала.

— Пять кубов, и это только для начала. Точку поставила?.. Вот и хорошо, идём в мастерские. Проверим, как там наш товарищ Ступин приводит в чувство старый автоклав.

В мастерской нас встретил тот самый автоклав, водружённый на импровизированный стапель. В днище его появилась широкая разгрузочная горловина, под ней — новый клинкет-задвижка, вокруг горловины темнел аккуратный сварной шов.

— Макар Егорович! Здравствуйте, как дела?

— Дела-то? Отлично дела! — Ступин ткнул пальцем в днище. — Днище вырезали, горловину приварили, клинкет поставили. Хорошо, нашёлся по диаметру подходящий, широкий, на 250 миллиметров. Ты ж, Александр Сергеевич, через него разгружать аппарат хотел? Вот теперь сможешь.

— А днище при сварке не повело?

— Ха! У меня ничего не поведёт, товарищ Шереметьев. Давлением станешь испытывать — я рядом встану. Знаешь, как у старых инженеров принято было — как мост построят, первый груз испытательный повезут, а инженер внизу, под пролётом, в лодке сидит. Их слово крепко было, да и моё не слабее, — закончил он с гордостью.

— Когда испытывать станем, Макар Егорович?

— Да завтра и станем, Александр Сергеевич. Народу нынче мало, работы тож. Вот только бы наряд закрыть…

Ну да, наряд закрыть надо, это понятно.

— Два человека работали, механик полсмены, резка, металл. Клинкет опять же со склада выписан. Работу сделали — работу принять надо, — продолжал Ступин.

Хм, младший лаборант такую работу принять не может. Попросить, чтобы сделали — да, но окончательно наряд закрывает формальное начальство.

Наряд мог закрыть мой завлаб Лебедев, но его не было — они с Катей уже эвакуировались. Оставались Сальников или…

Или Василий Иванович Шарков.

— К Капитон Ивановичу не пойдём, — сказал я вслух.

— И не ходи! — вдруг поддержал меня Макар Егорович. — Он что худая баба на базаре, торговаться до вечера станет — мол, и работа несложная, и времени на неё меньше ушло…

— Не волнуйтесь, Макар Егорович, мы к Шаркову пойдём. Что там сказано, в наряде-то?..

Ступин протянул мне сероватую бумагу, где фиолетовыми чернилами в графе «Назначение работ» значилось «Ремонт опытного автоклава».

— Идём к Шаркову.

Шарков был у себя — и, похоже, тут же и ночевал, потому что угол кабинета отгораживала теперь раздвижная ширма с китайскими цветами. Сам Василий Иванович сидел за столом, заваленным бумагами, что-то читал и делал пометки карандашом; пиджак на спинке соседнего стула, рукава рубашки закатаны.

— Можно, Василий Иванович?

Шарков поднял голову.

— Шереметьев? Заходите. И вы, товарищ Крылова.

— Василий Иванович, вот, тут подписать нужно, — я положил перед ним наряд.

Он бегло просмотрел бумагу, потом взглянул на меня.

— Ремонт опытного автоклава, очень интересно. Что ж вы с ним сделали?..

Я коротко рассказал.

— Идёмте смотреть, — Шарков поднялся. — Так… задвижку, значит, поставили… А откуда клинкет взяли?

— Ступин нашёл.

— Бронзовый?

— Бронзовый.

— Интересно, где именно…

— А я его не спрашивал, Василий Иванович.

— И правильно, — неожиданно сказал Шарков.

Шарков осмотрел автоклав с той же тщательностью, что и я.

— Очень хорошо и грамотно. Давайте наряд, я подпишу.

Он расписался, где следовало, вернул документ Ступину.

— Только после испытания доложите мне лично. Широко шагаете, Александр Сергеевич, вижу. Доказываете мне, что вас стоит-таки оставить в городе?

— Именно, Василий Иванович! Только начали, дело только пошло — а мне что же, уезжать?..

— Подумаем, — улыбнулся Шарков. — И кооперацию с другими предприятиями вы тоже налаживаете, как я слышал?

— Налаживаем. Нельзя нам без кооперации, товарищ заместитель…

— Василий Иванович. Да, вы правильно поступили, и людей правильно ищете — молодых, энергичных, у кого глаза горят. Тот же Петя Шорников — прекрасный специалист…

Ленка немедленно уставилась в сторону.

Шарков заметил это — я был почти уверен, что заметил, — но виду не подал.

— Шорников способный молодой человек, — продолжал он. — В Академии его знают, он очень старается…

Ленка попыталась спрятаться за меня.

— Только есть у Шорникова один недостаток, — проговорил замдиректора, глядя мне в глаза. — Очень уж ему хочется самому всё сделать.

— Разве это так плохо, Василий Иванович?

— Иногда. Наука, Александр Сергеевич, дело коллективное. А особенно производство. Шорников пока этого не вполне понимает. Хорошую работу увидит — энтузиазмом загорится, и непременно захочет к ней присоединиться. А присоединившись, вскоре начинает считать её своей.

Я невольно покосился на красную, аки сакраментальный рак, Ленку.

— Василий Иванович! — возмущённо пискнула она.

— Что такое, товарищ Крылова? Я Петю Шорникова знаю очень хорошо. Есть, есть у него такая черта — одеяло на себя тянуть.

Ленка стала ещё краснее.

— Василий Иванович, мы вообще-то про автоклав тут говорили!

— Про автоклав мы уже всё сказали, товарищ Крылова. Завтра испытаете — тогда и продолжим. А теперь показывайте, что у вас там с дрожжами.

Мы вернулись в культуральную. Я кратко пересказал свой план — отбор самых приспособленных колоний, что лучше других переносили неблагоприятную среду и примеси, остававшиеся после нейтрализации.

— Выход белковой массы пока определить толком не могу, — закончил я. — Сравниваю по тому, как растут. Потом лучшие варианты буду ещё рассеивать и снова отбирать.

— Долго, — заметил Шарков.

— Долго, — согласился я. — Но это мы будем вести параллельно с основной работой; пока установку запустим, сусло наработаем, чаны подготовим — здесь продолжать отбор.

— Хорошо, — задумчиво сказал Шарков. — Вы меня убедили, Александр. Оставайтесь — я включу вас в свою группу. И вас заодно, товарищ Крылова.

— Так ведь ставки —

— Найдём выход, — вдруг улыбнулся он. — Как вы клинкет нашли. В общем, вы мне нужны здесь.

— Спасибо, Василий Иванович…

— Не благодарите, Александр. Продолжайте работать, у вас это очень неплохо получается. И вы, товарищ Крылова. Вы, как я погляжу, отлично сработались.

Он пожал руку мне, Лене и быстро вышел.

Мы молчали.

Шесть дней, думал я. Всего шесть дней назад я пришёл в этот институт, не зная толком, где нахожусь, что мне делать и сколько времени у меня осталось.

А теперь у меня были уже дрожжи, и первая аппаратура, и, самое главное, люди.

Даже если они одеяло на себя склонны тянуть.

Но завтра автоклав должны были испытать давлением. Если его поведет, шов даст течь или Шарков решит, что я слишком «широко шагаю», то вся затея отправится к коту под хвост.

А еще в городе уже могли готовить первые списки детей на эвакуацию… и я очень не хотел увидеть фамилию Лизы в неправильном списке.