Глава 18

До сих пор я считал дни, и каждый из них был этапом. Каждый день нам удавалось что-то значительное — отстоять оборудование, найти культуры, убедить других. Сменялись даты на календаре — 23-е, 24-ое, 25-ое…

Каждое утро я просыпался и первым делом вспоминал дату — вспоминал, потому что слишком хорошо знал, что случится сегодня там, далеко, в Прибалтике, в Белоруссии, на Украине; я знал, когда немцы возьмут Минск, когда падёт Псков, когда перережут последние железные дороги, когда вокруг Ленинграда замкнётся смертельное кольцо.

Да, они были ещё впереди, эти даты, которые я помнил ещё со школы, из книг, документов, воспоминаний — но они неуклонно приближались.

А потом я дни считать перестал, и они сами начали сливаться в сплошную неразличимую круговерть; их и так было мало, а становилось всё меньше.

Когда мы начали испытывать автоклав, в институте уже оставалась только группа Шаркова. Многих эвакуировали, многие ушли добровольцами, многие записались в народное ополчение.

И вот мы стояли с Макаром Егоровичем Ступиным и смотрели на ползущую стрелку манометра.

И я смотрел на манометр — стрелка подрагивала на пяти с небольшим атмосферах.

— Держит, — сказал Ступин.

Макар Егорович, как обещал, стоял рядом с автоклавом и недовольно косился на меня.

— Ты-то, Александр Сергеевич, что тут делаешь?

— Автоклав испытываю. Что ж ещё? Моё слово не слабее вашего, Макар Егорович.

Старый мастер только фыркнул.

— Нам ещё установку собирать и собирать, — сказал я, не отводля глаз от манометра. Там ещё уйма работы. Я планы принёс, товарищ Ступин. Василий Иванович подписал.

— Планы — это хорошо, — одобрил мастер. — Потому как я разумею, что с одного аппарата тебе толку-то немного, да?

— Совсем почти никакого.

— Тогда вот сразу и начнём — как с этим красавчиком закончим.

Я промолчал — потому что слишком многое ещё могло пойти не так. Мог потечь сварной шов, нижнюю задвижку могло заклинить, или сорвать верхний вентиль; всё-таки списывали этот автоклав не просто так.

В обычной лаборатории ты всегда можешь повторить неудачный опыт. Мы сейчас не могли. Избитое выражение — «без права на ошибку», но сейчас дело обстояло именно так.

Давление постепенно дошло до восьми атмосфер. Старый аппарат предательски потрескивал, манометр то и дело вздрагивал — но фланцы держали, утечки нигде не было.

— Десять минут, — сказал Ступин осипшим голосом. — И поднимаем до десяти атмосфер.

Я повернул вентиль. Короткое шипение — и стрелка вновь полезла вверх.

…Это были самые долгие десять минут в моей жизни.

Автоклав выдержал. Макар Егорович совершенно невозмутимо повернул задвижку, сбрасывая давление.

— Дальше, Александр Сергеевич, уже твоя епархия. А мне ты скажи, что дальше делать, раз уж сам товарищ Шарков подписал.

— Скажу, — пообещал я. — Сейчас гидролизат соберём…

Мы собрали коричневатую жидкость в отстойник, и я взялся за работу — фильтрация, определение кислотности, нейтрализация, снова фильтрация.

Получилось, как я и ожидал, плоховато. Но главное — сахара были, меньше, чем хотелось, но были.

Не так, как вышло бы на нормальной установке, при нормальном сырье, нормальном оборудовании и после десятка серий опытов.

Но вышло.

Теперь дальше.

— Макар Егорович, вот глядите. Одного автоклава мало, на гидролизате теперь надо дрожжи вырастить. И прямо в бак это тоже не залить, нейтрализовать сперва надо, потом отфильтровать, потом…

Мы ещё долго разбирали вычерченную мной схему.

— Этак завод настоящий строить нужно!

— Не завод, Макар Егорович. Кустарный цех, как в артели.

— Ничего себе «кустарный», — проворчал Ступин. — Эвон сколько всего нужно! Трубы, насосы, арматура…

— Будем забирать всё, что найдём, Макар Егорович. Никаких исключений. Я отвечу за всё, на мне ответственность. Насосы, к примеру, можно у технологов забрать, у них были старые, а весь отдел уже эвакуирирован.

— Так-так, — оживился старый мастер. — Это по-нашему, это мне нравится!.. Ну, поскандалить придётся, не все ведь уехали… Вот только поправочки кое-какие сделать придётся…

— Какие, Макар Егорович?

— Так ведь ты, Александр Сергеевич, здесь что рисовал? Что лучше всего годится. А мы теперь это поправим — на то, что у нас в институте и впрямь найти можно.

Он взял карандаш и сам склонился над схемой.

Через полчаса у нас появился новый план — гораздо хуже того, что нарисовал я. Но зато всё потребное можно собрать прямо тут, по институтским лабораториям.

Нестандартные баки, трубы совсем другого диаметра; главный питательный насос следовало снять с установки, которой никто не пользовался уже несколько лет, электродвигатель найти отдельно, фильтр собрать самим, а вместо нормального ферментёра приспособить ёмкость неизвестного происхождения, обнаруженную Ступиным в одной из мастерских.

— Сколько времени? — спросил я.

— Неделя, — уверенно сказал Ступин. — Быстрее не управиться. Всё подогнать, проверить… Неделя.

— Нет у нас недели, — вырвалось у меня.

— Как нет? А сколько есть?

— Три дня самое большее.

Ступин присвистнул.

— Ты, Александр Сергеевич, меня послушай. Если говорю — неделя, значит, неделя. Тут халтурить да штурмовщиной заниматься, как в конце квартала, когда план горит, нельзя.

— Знаю, что нельзя, а только и времени нет. Вот совсем нет.

…3 июля выйдет речь Сталина. 3 июля…

— Неделя, — буркнул Ступин. — Понимаю, что скорее надо, на душе ох, как неспокойно, Александр Сергеевич, знал бы ты, как!.. Я ж голодуху послереволюционную ох как хорошо помню…

— Хорошо, — я кивнул. — Неделя, так неделя. Собирать вам я всё это помогу.

Спорить сейчас не имело смысла. Тем более, что меня ждали и другие дела.

Домой я возвращался почти счастливым; и оставался почти счастливым ровно до того момента, когда я вошёл в комнату и увидел на полу раскрытый чемодан с Лизиными вещами.

— Когда отправление? Известно, куда эвакуируют, мам?

Она подняла голову.

— Нет-нет, Саша. Мы подумали и решили, что Лиза никуда не поедет.

— Почему?

Из соседней комнаты немедля возникла Лиза.

— А потому что я сразу сказала, что не поеду! У нас никто из класса не едет! В дружины запишемся, в МПВО!..

— Тебя никто не спрашивает, — оборвал я её.

— Саша! Не разговаривай так с сестрой.

— Мама, фронт приближается, с каждым днём. Лизе надо уехать. Почему она отказывается?

— Потому что не хочет.

— Прекрасно. А если она завтра в школу не захочет, тоже не пойдёт?

Лиза стояла в дверях, глядя на меня исподлобья.

— Там детей одних отправляют, Саша. Невесть куда, невесть с кем.

— Невесть куда?

— Ну да, невесть. Куда-то за Мгу, к Демянску, но подробностей никаких. Вот отправишь так — и всё! Ни привета, ни ответа — ничего не узнаешь!..

— Я тут останусь! — задиристо выпалила Лизавета. — С мамой и папой!..

— Лиза!..

— Что Лиза? Ты же сам никуда не едешь!

— Я работаю, а ты нет!

— А я маме помогать буду!..

— Достаточно, — отец шагнул через порог. Выглядел он тоже плохо — посерел, осунулся, устал.

— Достаточно.

Лиза немедленно исчезла.

Я подошёл к столу, взглянул в упор на родителей.

— Почему вы разрешили ей остаться?

— А ты знаешь, куда её отправляют? — прищурился отец. — Мы же так и не выяснили, мать ходил, расспрашивала. Все разное толкуют, сперва одно, потом другое… Когда отправят — непонятно, куда — тоже толком неизвестно.

— За Мгу куда-то, — повторила мать.

— Вот именно. «За Мгу куда-то». А если, не приведи Господь, — голос его дрогнул, — туда немцы прорвутся?

Отец был совершенно прав. Немцы туда прорвутся, и довольно скоро.

— Папа, Лизе надо уехать, как можно дальше, за Волгу, лучше — на Урал.

— Сын, где она там будет жить, кто станет её кормить? — удивился он. — Организованной эвакуации туда нет!..

— Есть. Наш институт частично туда отправили. Ваш завод небось тоже.

— Наш пока ещё нет, — буркнул отец. — Но говорят, что таки-да.

— Вот вы и уезжайте. Вместе с заводом и Лизой.

— Глупости не говори, — отмахнулся отец. — Мы стволы артиллерийские делаем, кроме нас, таких заводов — раз, два, и обчёлся, мы близко к фронту должны быть!..

— Пап, здесь будет опасно. Но, если ты считаешь, что должен остаться, пусть мама и Лиза уедут. С заводом.

— Кто ж их в эшелон пустит? — тяжело уронил отец. — Эвакуация только полными семьями. Во всяком случае, сейчас.

Да, потом уже станут вывозить всех, кого смогут — но поздно, слишком поздно.

Ведь та самая Таня Савичева умерла не в блокадном городе — но 1-го июля 1944 года в глубоком тылу, в Шатках Горьковской области, её эвакуируют из Ленинграда в июне 1942-го, но спасти её будет уже невозможно…

— Папа, могут начаться налёты. Они, собственно, уже начались.

Отец устало вздохнул.

— Саша, идёт война. Опасно теперь будет везде.

— Но не везде одинаково, пап. На Урале, по крайней мере, можно бомбёжек не бояться.

Он помолчал.

— Если будет организованная эвакуация в безопасный район, мы её отправим. Одну, неизвестно куда, — нет.

— Но времени может не быть, — вырвалось у меня.

— Почему?

Опять этот проклятый вопрос.

Мать закрыла чемодан, вздохнула.

— Хватит на сегодня, дорогие мои, хватит ссориться. Ты устал, Серёжа устал, все устали. Завтра поговорим.

— А зачем же вещи тогда собирали? — Я покосился на чемодан.

— Потому что утром ещё думали, что Лиза поедет.

— И что же случилось? Отчего передумали?

— А потом твоя сестра спряталась, — невесело улыбнулась мама.

— Где же? — не удержался я. — Где тут спрятаться можно?

— На чердаке, Саша. Мы уже обыскались.

— Ма-ам! — немедленно донеслось возмущённое из соседней комнаты.

Отец отвернулся к окну, но я успел заметить его улыбку; мне же было совсем не до смеха.

Нам удалось получить приемлемый гидролизат, собрать команду, испытать переделанный автоклав, убедить Шаркова — а вот младшую сестру из Ленинграда отправить пока не получалось.

И да, если их будут вывозить на юг и юго-восток от города, но в пределах области — туда придут немцы.

Я лёг поздно и долго не мог уснуть.

А утром времени на Лизу уже не осталось.