Глава 20

Василий Иванович нашёлся в лаборатории гидроцеллюлозы — в сером рабочем халате, он стоял подле самого крупного нашего автоклава, делая какие-то заметки в блокноте.

— А, Александр Сергеевич, — приветствовал он меня. — Вот, можно сказать, сподвигли вы меня и на другие процессы посмотреть под другим углом…

Я знал — в той блокаде именно Василий Иванович Шарков предложит добавлять гидроцеллюлозу в выпекаемый хлеб; клетчатка удерживала воду, наполняла желудок, позволяла растянуть остатки настоящей муки ещё на несколько дней. В декабре сорок первого и несколько дней могли означать тысячи жизней.

— Шорников написал в обком, — и я вкратце пересказал содержание письма.

— Про «самодеятельность» дословно?

— Не знаю, самого письма я не видел. Мне передала Крылова со слов Шорникова.

Шарков задумчиво потёр подбородок, вздохнул.

— Пётр Петрович всё-таки потянул одеяло на себя. Что конкретно вас беспокоит, Александр Сергеевич?

— Нас прикроют, — врубил я напрямик. — Потому что с точки зрения системы Шорников прав. У нас три человека на трёх предприятиях пытаются что-то делать без общего плана, без утверждённой технологии, без руководства. Мы здесь собираем установку из того, что нашли. Всё это можно назвать распылением сил и средств. Что товарищ Шорников успешно и проделывает.

Шарков хмурился, всё сильнее тёр подбородок.

— А потом окажется, что идеальная установка товарища Шорникова нуждается в одном, другом, третьем, пятом, десятом, произвести или доставить которое в условиях военного времени будет или затруднительно, или совсем невозможно.

Василий Иванович кивнул.

— Идея ваша, Александр, мне понравилась с самого начала. Действительно, когда у нас война, планировать по старым правилам нельзя. Хорошо, что вы собираетесь предпринять?

— Написать встречное письмо.

Лицо Шаркова потемнело.

— Встречное письмо? На Шорникова?

Я вздохнул про себя. Ну да, люди конца тридцатых и начала сороковых…

— Вот и товарищ Крылова тоже точно так же спросила.

— Значит, не зря её комсомольским секретарём выбрали. Политическое мышление присутствует.

Да не политическое мышление, а просто… — и я оборвал эти мысли. Не судите и не судимы будете

— Нет, Василий Иванович, доносов я писать не собираюсь, товарища Петра во вредительстве и пособничестве классовому врагу обвинять не стану. Я хочу предложить принципиально другую программу, — и я положил бумагу на ближайший стол.

Шарков взял её, вгляделся пристально; читал он быстро, но очень внимательно. себе.

— «Разработка методов производства пищевых дрожжей на местном сырье применительно к имеющимся в наличии типам производственного оборудования предприятий Ленинграда», — произнёс он вслух. — Отлично. Длинно и не совсем понятно, для письма в обком как раз пойдёт. Теперь расскажите подробно, чтобы я всё осознал — под чем подписываюсь.

Он произнёс это совершенно буднично, как нечто само собой разумееющеся.

— Спасибо, Василий Иванович.

— Погодите благодарить, сперва изложите все детали, — он прятал улыбку под напускной строгостью.

Я рассказал — про нашу установку, про Валю Горохову с фабрики Микояна, про Василеостровский гидролизный; про различное оборудование, разные условия производства, местное сырьё, отсутствие потребности в специальных фондах.

Когда я закончил, Шарков некоторое время молчал, потом кивнул одобрительно.

— Хорошо придумано. Только некоторые места надо будет усилить. Именно ваши преимущества — потому что, смотреть, Пётр предлагает программу научных исследований и фонды с лимитами под это просит. А вы — вы предлагаете поставить несколько разных установок на разных предприятиях и посмотреть, что получится, так?

— Нет, Василий Иванович, не так. Нам не надо смотреть, что получится. Мы не испытываем разные способы получения дрожжей — расти они будут, технологический процесс общий. Здесь, в институте, мы отрабатываем минимальную технологическую схему на неспециализированном оборудовании. Василеостровский завод, где есть готовый гидролизат проверяет возможность выращивания дрожжей без нарушения основного технологического процесса, как сказали там товарищу Лаврову, «завод должен спирт гнать».

— Куда ж нам без спирта, — Шарков кивнул, не улыбаясь.

— Фабрика Микояна — использование отходов пищевого производства.

— «Местных видов непищевого сырья и производственных отходов», — поправил Василий Иванович. — Поверьте, так в обкоме лучше поймут.

Логично, подумал я.

— И, значит, общая цель, Александр Сергеевич…

— «Разработать способы быстрого развёртывания производства на существующих предприятиях без использования специального оборудования и централизованного снабжения дефицитными материалами».

— Отлично! — просиял Шарков. — Так и напишем. Перепечатайте, Александ Сергеевич, и мне на подпись. Пётр Петрович ректора подрядил цидулю его в обком доставить, ну так и я сам поеду. Тоже знаю там… кое-кого.

— Я Лену попрошу перепечатать, товарища Крылову то есть. А нам с товарищем Ступины установку сегодня ещё запускать.

— Сегодня? Она разве полностью собрана?

— Не полностью, Василий Иванович, но, уж коль мы взялись доказывать, что работать она сможет везде и всюду, на практически любом сырье и с любыми кадрами…

— То вы, как истинный учёный, проверяете это на себе, — улыбнулся он. — Ну что ж, одобряю. Только, Александр Сергеевич… Если Ступин скажет остановиться — остановитесь, сразу. Не спорьте с Макаром Егоровичем, он на этих установках собаку съел. Обещаете мне?

— Обещаю.

— Не верю, — вздохнул он. — Придётся к вам товарища Крылову прислать, чтобы следила.

Мы оба рассмеялись и я пошёл — сперва к Ленке, а потом запускать установку.

Установку мы запустили — не так, как собирались, не тогда, когда следовало, и уж точно не так, как полагалось бы по любой нормальной схеме.

Нам и в самом деле пришлось таскать сусло вёдрами, переливать вручную, вручную же включить нагрев и охлаждение; одна из труб потекла, времени отключать всё и как следует герметизировать сочленение не было и потому под капающий фланец просто подставили ржавый таз; в ферментёр пришлось дважды останавливать подачу воздуха, потому что компрессор вдруг сходил с ума и устраивал в дрожжевом чане маленькую копию картины Айвазовского «Девятый вал».

Отказавший насос укоризненно глядел на нас своим вскрытым нутром — Ступин его всё-таки разобрал, но ждать окончания починки мы не стали.

Лена, закончив с засевом, явилась помогать, Макар Егорович её сперва прогнал, а потом сам же велел держать шланг и ещё через десять минут уже ругал наравне со всеми.

К вечеру установка у нас уже работала; со скрипом, но работала.

На следующий день мы получили первые дрожжи; не те количества, чтобы накормить хотя бы одного человека — но зато мой штамм бодро рос на скверном гидролизате, полученном в наскоро переделанном автоклаве и в нашей на скорую руку собранной системе.

Проблем надо было решить ещё множество — с той же пеной, что упрямо лезла в отводные патрубки, забивая всё и вся.

Но дрожжи росли. Мой штамм рос на древесном гидролизате, полученном в нашем автоклаве, прошедшем через нашу кое-как собранную систему — и этого пока было достаточно.

А потом события понеслись всё быстрее и быстрее.

Валя Горохова заняла свой подвал. Как именно она этого добилась, я так до конца и не понял — похоже, просто «задолбала», как сказали бы в моём бывшем времени, директора и тот решил, что себе дороже будет и дальше отказывать настырной комсомолке.

Сутки спустя в подвале уже стояли столы, баки, бутыли, протянули свет и провели воду; и нам Валя с торжеством вручила формальное распоряжение по фабрике — «О проведении опытных работ по использованию местного сырья и производственных отходов».

Лаврову пришлось труднее.

Начальство Василеостровского завода по-прежнему требовало гнать спирт и не заниматься посторонними делами. Но то ли Николай оказался настойчивее, чем мы думали, то ли и впрямь перспектива письменно запретить ему «инициативные разработки» руководству совсем не понравилась, но в конце концов ему разрешили работать с небольшими количествами готового гидролизата — при условии, что он не потребует ни дополнительных людей, ни оборудования, ни сырья и опыты его никак не отразится на выполнении плана.

То есть дали именно то разрешение, которое нам было нужно.

Наше письмо тоже ушло в обком; Шарков сдержал слово — перепечатанный Леной текст прочитал, исправил несколько фраз, заставил меня убрать два слишком категоричных утверждения, подписал и увёз сам.

Где-то там, в недрах обкома партии, лежали теперь два письма.

В одном предлагалось сосредоточить силы, специалистов и оборудование, получить фонды и лимиты, создать нормальную опытную установку и на ней отработать технологию.

В другом — ничего не ждать, использовать то, что уже имелось под рукой, строить сразу в нескольких местах и приспосабливать технологию к оборудованию, а не подбирать идеальный набор приборов и аппаратов.

Кто из нас победит, я не знал, да и не в «победе» тут было дело; потому что по хорошему-то победить должны были мы оба, а в конечном итоге — Ленинград.

Шорников действительно строил хорошую установку; мы действительно пытались строить быстро.

Городу нужны были и отработанная технология, и десятки примитивных производств — вот только объяснить это людям, привыкшим выбирать один правильный путь, могло оказаться труднее, чем вырастить дрожжи на опилках.

А фронт тем временем приближался.

Вот появились в сводках Шауляйское, Виленское и Барановическое направления; появились и точас исчезли. Возникло Минское, затем Бобруйское и Двинское; а затем и Минск исчез, зато заговорили о Борисовском и Слуцком.

Я механически фиксировал это в сознании; вчитываться в газетные строчки времени не оставалось.

Город продолжал жить — ходили трамваи, работали магазины. Люди стояли в очередях, спешили на работу, уезжали на строительство оборонительных рубежей. Институт совсем опустел, остались только мы — группа Шаркова, и в немногих незапертых лабораториях работа по-прежнему кипела.

Установка наша обретала «человеческий облик», как одобрительно выразился Василий Иванович.

Ступин, словно старьевщик, собирал по всему институту всё, что мог — мы ладили второй агрегат, чуть ли не из старых бочек.

Лене я передал отбор облучённых ультрафиолетом колонии, поддержание посевного материала и координацию с Валей и Николаем.

Я пытался одновременно следить за установкой, писать планы опытов для трёх площадок и понять, откуда мы возьмём серную кислоту, когда закончатся имевшиеся запасы — потому что письмо Шаркова на её счёт так и кануло где-то в недрах Главка.

А третьего июля в 6.30 утра начал выступать Сталин.

Самого этого выступления я не слышал.

В половине седьмого я уже спешил на работу, думая о насосах, пене в ферментёре и прочих сугубо специальных вещах; а сами дни уже настолько слились у меня в единую карусель, что я не помнил уже толком, какое сегодня число.

Уже в институте меня поймала Лена. Глаза у неё были что твои чайные блюдца.

— Саш, ты слышал? Слышал⁈

— Чего слышал? Ничего я не слышал, я на работу ехал!..

— Ну ты что!.. Товарищ Сталин выступал! По радио!..

И только тут я вспомнил — сегодня же третье июля. Ну, конечно…

— «Братья и сёстры» сказал, — частила Лена, захлёбываясь. — Представляешь? И ещё «друзья мои».

Мимо наш прошагал Василий Иванович Шарков — да, он теперь точно тут жил, прямо на работе…

— Не в «братьях и сёстрах» дело, товарищи, — бросил он, не останавливаясь. — Вы послушайте, что дальше там было.

— А что дальше? — Лена посмотрела ему вслед с недоумением. Она не поняла, но я понял — и даже больше того, что имел в виду Шарков.

Я слышал эту речь в другой жизни, читал её текст, видел кадры кинохроники. Знал эти слова о смертельной опасности, нависшей над страной. О том, что «гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины». Тогда это была история, а теперь — сводка последних дней.

«Что дальше?», спрашивает Лена.

Скоро узнаем.

И тут кто-то крикнул из коридора:

— Сталин говорит!

Речь повторяли; работа остановилась сама собой.

Люди оставшеся в институте группы Шаркова выходили из лабораторий и кабинетов, собираясь в фойе у входа, где висела чёрная тарелка репродуктора. Кто-то остановился прямо на лестнице, кто-то подошёл ближе; появился Шарков, за ним следом и Клим Петельников. Ступин вытер руки о фартук и встал у стены.

В репродукторе зашипело, а потом раздался так хорошо знакомый голос:

— Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!..

Я почти не слушал слова, я их знал. Я смотрел на застывших рядом со мною людей. Вот Лена, непривычно тихая, опять поправляет без конца причёску, заправляя локон за ухо, хотя он и так лежит идеально.

Мастер Макар Егорович медленно снимает кепку, мнёт в могучем кулаке.

Василий Иванович Шарков замер, подобно изваянию, и лицо у него сделалось отрешённое, почти что мёртвое — он, видать, куда лучше многих умел читать между строк — или слышать между фраз — сталинской речи.

Клим Петельников не сводил взгляд с репродуктора, словно ожидая, что товарищ Сталин вот-вот появится из него собственной персоной.

Все молчали. Ни слова, ни звука, ни кашля, не перешёптываний.

Вот прозвучало про захваченные территории, и кто-то тяжело вздохнул.

Вот — про опасность, нависшую над Родиной.

Вот — о необходимости перестроить всю работу на военный лад.

Для меня всё это давно стало историей. Огромной, страшной, разложенной по годам, месяцам, операциям, фронтам, но историей.

А теперь эта история ожила и происходила прямо сейчас.

Прозвучало завершающее — «все силы народа — на разгром врага!», «вперёд, за нашу победу!» и репродуктор снова зашипел.

Несколько секунд никто не двигался.

А потом Макар Егорович Ступин надел кепку, хмыкнул, и сказал вслух:

— Ну что, Александр Сергеевич, пошли насос чинить. Время, видать, совсем вышло.

«Время, видать, совсем вышло».

И все его поняли.

Люди начали медленно расходиться, возвращаясь в лаборатории, к приборам и незаконченным опытам.

Мы тоже вернулись — к нашим насосам, дрожжам, ферментёру, зловредной пене и серной кислоте, запас которой неумолимо таял.

А на следующее утро в сводках впервые появилось Островское направление.