Глава 21

Первые несколько дней я радовался тому, что дрожжи у нас вообще растут, а потом…

Потом я начал считать и радости у меня поубавилось. Выход дрожжевой массы мы давали, но недостаточно. Установка наша меня более не устраивала.

Нет, работала она вполне исправно, особенно после того, как Макар Егорович Ступин оживил-таки насос. Мы грузили опилки в автоклав, опрыскивали кислотой, потом варили их, получившийся гидролизат сливали, нейтрализовали, фильтровали, подавали в ферментёр, выращивали дрожжи.

Потом всё останавливали, отбирали культуру, освобождали аппарат, заливали новую порцию сусла, засевали, и всё начиналось сначала.

Ничего иного примитивная установка наша и дать не могла.

Именно так так и будут работать установки Шаркова в настоящую блокаду, будучи собраны из всего, что окажется под рукой.

Но я-то был из другого времени; и потому я сказал себе — не годится.

Макар Егорыч оторвался от верстака.

— Ты, Александр Сергеевич, угомона не знаешь. Насос работает? — работает. Дрожжи эти твои растут? — растут. Так чего ж ещё надобно-то?

— Чтобы они росли всё время, понимаете, Макар Егорович?

Тот наморщил лоб.

— А сейчас чего делают?

— Тоже растут. Да только с перерывами — как нарастут, мы их собираем, аппарат моем, новую порцию заливаем, засев вносим и сидим ждём, пока они снова разрастутся. Время теряем; а этого нам никак нельзя допустить.

— И чего ж делать-то?

Я разложил на столе схему.

— Вторую установку собирать станем. Только уже несколько иную. По правилам.

— Так ты ж сам говорил, что у нас безо всяких правил и в том сила!

— Говорил. Говорил, что работать будем на любых бочках и чанах, какие только найдём. Понадобится — и паровой котел приспособим.

— Ой, трудно… — старый мастер принял слова мои всерьёз.

— Ничего, автоклавов у нас теперь хватает. Вот смотрите, Макар Егорович, вот тут у нас будет грязная часть — опилки, кислота, автоклав. Потом нейтрализация, гипс, всё ненужное отфильтровываем. А дальше начинается чистая часть — только трубы, только насосы, никаких вёдер, иначе плесенью зарастём. На воздухозаборник фильтр поставим, пусть и самый простой, ватный. Два бака рядом — в одном сусло готовим, из другого подаём. А потом самое главное — заполняем дрожжевой чан, вносим хороший засев, даём дрожжам разрастись, а потом сливаем только четверть культуры. Столько же свежего сусла заливаем — и так далее.

В общем, мне пришлось излагать старому мастеру азы полунепрерывного культивирования.

— А потом опять четверть сольёшь? — Ступин внимательно глядел в мою схему.

— Именно. И столько же добавлю.

— А чего сразу не сделать? — воодушевился он вдруг. — А чего сразу не лить сусло это твоё? Пусть бы лилось всё время потихоньку. И открывать не надо!.. Сколько влилось, столько и вылилось, а? Ты ж этого добиваешься, верно?

Вот за это я и успел полюбить Макара Егоровича.

В дрожжах он не понимал ничего, зато в машинах понимал всё.

— Потому что мы пока не знаем, с какой скоростью лить.

— Посчитать нельзя разве? Даже я задачки в техническом училище решал, пацаном ещё — в одну трубу выливается, в другую наливается.

— Можно. Только дрожжи арифметики не знают, растут по-разному. Состав сусла меняется, воздух неравномерно подаётся, температура гуляет; в общем, подадим слишком много сусла — культура не успеет его переработать. Будем слишком быстро отбирать — вымоем дрожжи из аппарата.

— Ага, — Ступин почесал затылок. — Мудрено, но, кажись, ухватил я главное. Ладно, сделаем, химиков того, раскулачим. Они всё равно все уехали.

Так появилась наша вторая установка, только на сей раз строили мы её совершенно иначе.

Автоклав и всё, что относилось к гидролизу, остались в одном помещении; в другом поставили два найденных бака. Пока из одного сусло шло в ферментёр, во втором готовилась следующая порция.

Больше никаких вёдер.

Мы заполнили дрожжевой чан, внесли засев, пустили профильтрованный воздух; дождались, пока культура разрастётся и впервые отобрали только четверть. Подали свежую порцию сусла — всё вручную, вентилями и насосом; и процесс повторился.

Установка больше не останавливалась.

Пока это ещё не было настоящим непрерывным производством, к какому я привык; но и прерывистым оно уже тоже не было. Именно его нам и следовало строить, не десятки маленьких копий тех установок, что Василий Иванович Шарков в неимоверно трудных условиях сумел собрать в блокаду — чем заслужил, как мне кажется, памятник себе, ну, хотя бы в парке Лесотехнической Академии.

Нам нужно было производство, которое мы станем запускать по частям, наращивать выпуск и не останавливать всякий раз ради новой порции дрожжей.

Оставалось только объяснить всё это начальству.

Последнее, как вскоре выяснилось, оказалось труднее всего.

Дни мчались друг за другом с такой скоростью, что, казалось, в жизни моей вообще ничего не осталось, кроме автоклавов, ферментёров и дрожжей. Я заставил себя не читать сводки — ни к чему. Немцы всё ближе, скоро начнутся налёты, зажигалки и всё прочее. Сейчас меня волновало другое; и в первую очередь серная кислота.

Для нашей установки её хватало, хватало и для второй; хватило бы и для третьей, и для пятой. Но мне-то требовалось куда больше.

Представьте себе хотя бы одну такую установку при каждом крупном предприятии, где найдутся пар, вода, котёл для варки опилок, несколько баков и люди.

Да, мы могли найти автоклавы, могли сварить чаны, оживить старые насосы, набрать сколько угодно опилок. Но серную кислоту из воздуха не получишь.

Значит, либо возвращать кислые воды в процесс, сокращая расход, либо искать новые источники. А лучше — и то и другое.

В тетради у меня красовались два слова, крупными буквами, и жирно подчёркнутые — КИСЛОТА. КОЛЧЕДАН.

Ответ на запрос Шаркова всё не поступал — чему я совершенно не удивлялся. Ленка, мой «народный комиссар инозаводских дел», как мы в шутку её стали называть, тихо, аки Багира из мультика про Маугли, подбиралась к комсомольским секретарям Охтинского и других химзаводов.

Заметка в «Ленинградской правде» всё не появлялась, а я молча глядел на запись в рабочем журнале — «Пушкин. Коллекция. Герасимов».

О ней я помнил с самого начала, но всё откладывал поездку. Сперва нужно было получить хоть какой-то результат, потом запустить первую установку, собрать вторую; а теперь выяснилось, что откладывал зря.

— Мне в Пушкин надо, — сказал я Ленке. — Коллекцию культур вывезти и профессора Герасимова.

Она перестала писать.

— Саша, ты туда не попадёшь, Пушкин закрыли, уже неделю тому как. И так-то было по спецпропускам, а теперь вообще. Я уже спрашивала, и все справки навела. Туда попастьт — только по мобилизации на окопы, а туда раз попал — всё, уже работаешь, на казарменном положении, домой не возвращаешься. Людей как привезли, так они там и живут. В школах, клубах, по деревням расселяют, кто-то и палатках.

— Мы коллекцию эту всё равно заберём, — сказал я непреклонно. — Вопрос не закрыт, Лена.

— Легко сказать… — протянула она.

Спорить я не стал. Потому что способ, конечно, был. Трудный, опасный, но был. Однако время его ещё не пришло…

Тем временем пришли первые новости от наших заговорщиков, и новости хорошие. Не так их много было в то жуткое лето…

И оказались эти новости куда лучше, чем я ожидал.

Первой объявилась Валя — влетела в лабораторию, бросила сумку на стул и потребовала показать нашу новую установку.

— Работает?

— Работает.

— Отлично. У нас тоже.

— Ого! — искренне поразился я.

— А ты чего ожидал? — Валя упёрла руки в боки.

Признаться, ожидал я многого, но никак не того, что Валентина Горохова за неделю с небольшим сумеет запустить производство дрожжей на кондитерской фабрике.

— Тебе ж подвал еле выделили, так? И отходы, да?

— Да. А остальное я сама собрала.

— Как же? Как именно?

— Поговорила с секретарём комитета комсомола. Потом с начальником цеха. Потом с технологом. Потом опять с секретарём. И потом с главным инженером.

— Опять в углу зажала? — хихикнула Ленка, не удержавшись.

— И на шее у него повисла! — ни на миг не смутилась Валя. — И визжала восторженно и ногами дрыгала!..

— И этого хватило?..

— Ну, пришлось им ещё кое-кто добавить, простыми словами — что молодёжь Ленинграда не может оставаться в стороне от борьбы советского народа с фашистскими захватчиками. Что комсомольцы фабрики обязаны проявить инициативу и изыскать дополнительные продовольственные ресурсы для фронта и города.

— А они? Начальство в смысле?

— А что начальство? — искренне удивилась Валя. — Они ж мне уже бумагу дали на опытные работы — вот я стала работать! Так что инициативу комсомольцев начальство всемерно поддержало. Баки я поставила, котёл нашла. Воздух от компрессора фабричного, фильтр по твоему совету установили… Работает всё, конечно, медленно, но лиха беда начало!

— Ты молодец, — искренне восхитилась Ленка. — Я б так не смогла.

— Как «так»?

— В углу зажать и на шее повиснуть!..

И мы, несмотря на тяжкие сводки июля, рассмеялись — все трое.

У Николая Лаврова дела шли ещё интереснее.

Расширять опытные работы ему запретили.

— Спирт давай, говорят, — объяснил он мне. — План выполняй. Война идёт. Какие ещё дрожжи? Ну, тут ничего нового.

— И что же вы?

— А что мы? Мы ничего. План, как известно — закон, законы нужно выполнять, — он ухмыльнулся. — Так что мы работаем, Саша, работаем. Только… партизанскими методами. Начальству не докладываем, не наглеем, остаёмся в рамках. Расширяться нам запретили — ну, так мы и не расширяемся, — и он ухмыльнулся ещё шире.

— Давай уже, говори, не томи!..

— Ну, вот как был у нас один чан — так он один и есть. Только старый на полкуба был, а новый — на пять. Нам же не говорили, что менять оборудование нельзя?..

— Ай, молодец, — сказал я искренне.

— Вот мы и того, совершенствуем опытную установку. А расширять? —да что вы, ни-ни!..

Возвращался я от Николая в прекрасном настроении — и впервые за последние недели мне начинало казалось, что мы действительно успеваем.

У нас работали уже три установки, Шорников строил четвёртую; небольшие, примитивные, собранные из чего попало, но они работали. А через неделю их станет пять, а потом десять.

Я начинал видеть то, что хотел создать с самого начала — не единственное образцовое производство, но сеть, десятки небольших цехов, разбросанных по всему Ленинграду, а, может, и окрестностям — ведь к северо-востоку, к Ладожскому озеру, территории так и останутся под нашим контролем.

Когда я вошёл в здание своего института, первое, что бросилось в глаза — девушка с очень светлыми волосами подле будки вахтёра.

— Инна!..

Хорошо, что Ленка сидит этажом выше…

На сей раз была она без уродливого халата поломойки; простое тёмное платье, скромное, но элегантное, подчёркивающее талию, в руках сумочка, на голове шляпка.

— Здравствуй, Саша…

— Здравствуй. Что случилось?

Она вздохнула.

— А обязательно должно что-нибудь случиться?

— В наше время — желательно, чтобы нет.

— Живу вот, работаю. Корней с бабушкой, с тёткой моей. В квартире обжилась, вот только сосед буянит… Пьёт, шумит, пристаёт… раньше хоть на работу уходил, теперь пьёт который день. Кричит, что всё равно скоро на фронт заберут. Вчера Корнея напугал.

— Я к тебе зайду, — пообещал я. — Потолкую с соседом этим.

— Правда? — она несмело улыбнулась.

— Правда, — сказал я. — Вот прямо сейчас не могу, но —

— Я тогда завтра ждать буду, — торопливо сказала она. — А то гость придёт, а у меня не прибрано…

— Сладим как-нибудь, — я улыбнулся. — Не горюй так.

— Да я… Саша… Немцы ведь Остров взяли. И Псков тоже, — вдруг прошептала она.

Ну да, взяли. 4-го июля Остров, 9-го Псков, если не ошибаюсь. Но…

— Но ведь в сводках ничего подобного нет!.. Там пишут — «на Островском направлении»…

Она вздохнула, потупилась.

— Из Острова знакомые тёти добрались. Сперва в Пскове были, потом сюда… В город их не пустили, прописки-то ленинградской нет. Так они в Ириновке остановились. Хорошо, нашлись добрые люди, записку передали…

Они были правы, эти знакомые. И Остров, и Псков уже оказались под немцами.

Инна успела. Успела уехать сама, вывезти Корнея, добраться до Ленинграда прежде, чем въезд в город закрыли.

Вот только я один знал, куда именно она успела.

С Инной мы расстались, я твёрдо пообещал завтра зайти; а сам поднялся к себе в лабораторию. В голове стучали всё те же слова — Остров и Псков, Псков и Остров.

Я почти забыл, как близок уже фронт к городу…

Инна напомнила.

Я поднимался к себе и думал заодно о её буйном соседе. Несколько недель спустя он, скорее всего, окажется на фронте. И будет до последней капли крови защищать свой город; и, очень возможно, тут навсегда и останется.

Мысли эти одолевали меня, и так, что я едва заметил на своём столе короткую записка от Шаркова: «Александр Сергеевич, зайдите ко мне, как сможете».

В кабинете Василий Иванович протянул меня официального вида бумагу на бланке Ленинградского обкома партии.

— Читайте. Вслух.

Я начал.

'В целях исключения параллелизма и распыления дефицитных материальных ресурсов работы по созданию опытных установок производства пищевых дрожжей…

С каждой новой строкой я говорил все тише; во рту у меня пересохло.

Пришло окончательное решение.