Глава 24

И дальше события продолжали ускоряться.

Во-первых, вышла наша заметка в «Ленинградской правде». «Молодые учёные и производственники города — Родине». Редактор там порезвился как следует, хорошо ещё, что свелось это к добавлению упоминаний товарища Сталина — вместо трёх их стало семь.

В остальном же статья была хороша — подчёркивала всё, что требовалось подчеркнуть, важность нашей темы, напоминала, что работаем мы на отходах, превращая их в «ценные пищевые продукты». Немного напыщенно, но это не беда.

Решение обкома мы тоже выполнили — Шорников лично приехал в институт (Ленка забилась в какой-то самый дальний угол, так, что её вообще не смогли найти); в присутствии Шаркова Пете передали по акту культуру дрожжей, результаты последних опытов и заверенные копии лабораторных протоколов.

Я поставил подпись внизу страницы, Шорников расписался напротив.

Мы вежливо пожелали друг другу успеха.

А буквально на следующий день в Ленинграде ввели карточки.

Хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам полагалось по восемьсот граммов в день, служащим — по шестьсот, иждивенцам и детям — по четыреста. Мяса рабочим и ИТР — два килограмма двести граммов в месяц, служащим — кило двести, иждивенцам и детям — по шестьсот граммов. Крупы и макарон — соответственно полтора килограмма, восемьсот и шестьсот граммов. Масла — восемьсот, четыреста и двести граммов.

Пока что это выглядело не слишком страшно, особенно если не знать, что случится дальше.

Вместе с продовольственными появились карточки на промышленные товары. Ткани, обувь, чулки, носки, мыло — всё теперь отпускалось по «купонам» и в пределах установленных норм.

Здесь система была сложнее. Вместо килограммов и граммов — купоны. Рабочим и инженерам с техниками полагалось по сто двадцать пять купонов в месяц, служащим — сто, иждивенцам — восемьдесят, детям — шестьдесят.

При этом мужской костюм стоил восемьдесят купонов, брюки — сорок, ботинки — пятьдесят, пара носков — пять, кусок хозяйственного мыла — один (да ещё и были специальные карточки на мыло).

И купоны, само собой, не означали, что нужный товар лежит на полке, поджидая покупателя.

Ещё через день особым постановлением открылись коммерческие магазины — там всё можно было купить без карточек и сверх нормы, но втридорога.

И вот тут всё стало сложнее.

Первой ко мне явилась Валя Горохова; примчалась она уже вечером, когда мы со Ступиным опять возились с капризным насосом. После вчерашнего ремонта проработал целых три часа, после чего снова начал издавать звуки, заставившие Макара Егоровича сперва задуматься, потом снять картуз и наконец сообщить мне, что создателя этого замечательного механизма он непременно разыщет после войны, а если получится, то и раньше.

— Саша, можно тебя?

По лицу Вали я сразу понял, что случилось что-то нехорошее.

— Всё, — выпалила она, едва мы вышли в коридор. — Доигрались мы с дрожжами нашими…

— Валь, что случилось?

— Коммерческие магазины открыли, — негодующе бросила она.

— Ну да, — сказал я. — Открыли, знаю. Люди с деньгами туда задрав штаны кинулись, словно Есенин за комсомолом.

Она фыркнула.

— Если б только!.. вот послушай, — и она рассказала.

Фабрике имени Микояна резко увеличили задание по выпуску кондитерских изделий. В коммерческую торговлю требовалось поставлять торты, печенье, конфеты и прочие сладости.

Начальство, по словам Вали, «словно с цепи сорвалось» — бесконечные совещания, пересмотр и перекройка планов, дополнительные фонды сырья, поиск резервов, начальники цехом «на цырлах» неслись к директору, тот звонил «куда-то наверх», оттуда звонили директору, после чего начальники цехов вновь немедля вызывались на совещания.

Словом, нормальная работа крупного советского предприятия.

— А подвал? — спросил я. — Подвал-то у тебя не отобрали, надеюсь?

Валя посмотрела на меня с таким выражением, словно я спросил, не собираются ли у неё отобрать левую ногу.

— Да кому этот подвал нужен!.. Нет, Саш, установка стоит, пар подаётся, вода, электричество — всё есть. Работайте, товарищи; развивайте, как говорится, ценную инициативу молодых учёных и производственников.

— Так в чём же дело?

— Саш, ты помнишь, на чём мы работает? Что это не оборудование, а слёзы, его латать надо? Так вот, раньше я могла прийти и сказать — дайте мне слесаря на полдня. И мне давали слесаря. Теперь знаешь, что мне говорят?

— Что все заняты, — вздохнул я.

— Правильно. Мне вчера понадобилось накладку на фланец вырезать. Накладку, Саша! Кусок металла с дырками! Знаешь, сколько я её выбивала?..

— Сколько? — хотя угадать ответ и было нетрудно.

— Четыре часа. Потому что у них срочный заказ из третьего цеха. Потом срочный заказ из второго. Потом сам главный механик прибежал и велел бросить всё, потому что где-то встал транспортёр. Я машину попросила за бочками съездить — нет, говорят, машин. Электрика попросила — занят. Попросила сварщика…

— Тоже занят оказался?

— Нет. Сварщик пришёл, но его уже через десять минут забрали. Я второй день по комбинату бегаю, а мне везде одно и то же — мол, Горохова, ты что, не понимаешь, какое сейчас положение? Горохова, у нас план. Горохова, подожди до завтра. Горохова, после работы своими дрожжами занимайся.

— А ты что же? Понимаешь, какое сейчас положение?

— Я-то понимаю, — фыркнула Валя. — Вот поэтому-то никого ещё и не убила.

Из мастерской вдруг донёсся грохот.

— Александр Сергеич! Сюды бегите, он, зараза, опять потёк!

Я заглянул в мастерскую.

— Макар Егорович, таз подставьте!

— Сам знаю!

— А раз знаете, чего меня звали?

— Чтоб вы тоже знали!

Я повернулся обратно к Вале.

— Значит, производство стоит?

— Пока не стоит, Саша, нет, но такими темпами, боюсь, скоро встанет. Коля Лавров ещё помогает, мои девчонки после смены остаются; только этого мало. Нам оборудование доделывать надо, расширяться, сепараторов побольше поставить, ты насчёт сушилки говорил… А я теперь даже слесаря получить не могу.

Она помолчала и добавила с досадой:

— Родину пирожными спасаем.

— Хорошо, — сказал я. — Давай говорить конкретно — сколько тебе нужно людей и каких? Только точно.

Валя подозрительно воззрилась на меня.

— Саша, ты что, у нас старик Хоттабыч?

— Я не волшебник, я ещё только учусь. Так говори, кто тебе нужен?

— Слесарь, один, а лучше двое.

— И таблеток от жадности, да побольше, побольше! — не удержался я.

Валя рассмеялась.

— Вот именно. Но слесарь всё-таки нужен. А также электрик, сварщик… — тут она задумалась, и вдруг стрельнула в меня глазами, — ладно, приму таблетку от жадности и скажу, что сварщик нужен не постоянно, но так, чтобы мне не говорили — завтра приходи, а лучше через недельку.

— Хорошо, — сказал я, — иди спасай Родину пироженками, а я пока подумаю, где тебе слесарей взять.

Валя молча воззрилась на меня.

— Ты опять что-то придумал?.. По глазам вижу, что да.

— Ну, пока нет, а что?

— Скажи, когда придумаешь, — потребовала она, — чтобы я спрятаться успела.

И убежала — только косички вразлёт.

На самом деле всё было хуже, чем казалось Вале.

До сих пор нам многое удавалось благодаря тому, что никому особенно мы не мешали.

Шарков дал мне возможность работать, Ступин чинил оборудование и переделывал установку; Валя орудовала на своём комбинате, Коля Лавров — на Гидролизном; Лена собирала людей, обзванивала инстанции, уговаривала, убеждала, а когда надо, то и запугивала. Каждый понемногу помогал, каждый что-то доставал, с кем-то договаривался, чего-то добивался.

Система нас почти не замечала, ну, если не считать постановление обкома.

Однако теперь она приходила в движение, причём совсем по другим поводам, и оказывалось, что спорить с ней бесполезно.

Потому что никто не запрещал Вале заниматься дрожжами, не выгонял из подвала, не отбирал автоклава и не отключал пар с электричеством — просто у всех внезапно появились дела поважнее.

А часа через два выяснилось, что дела поважнее появились не у всех.

Ближе к вечеру в институт к нам заявились двое из райкома комсомола. Хотя, наверное, «заявились» было неправильным словом — это была уже моя отрыжка конца восьмидесятых, когда все эти комсомольские работники стремительно становились кооператорами, предпринимателями, а потом и олигархами — пока наш институт умирал, а люди уходили один за другим.

Ленка, аки самум, ворвалась в мастерскую, где мы со Ступиным наконец победили насос, и, не обращая внимания на торжествующего Макара Егоровича, выпалила:

— Саш, давай скорее, к нам пришли!..

Хорошо, что не «за нами», мелькнула мысль.

— Товарищи из райкома!.. Сперва меня нашли, как секретаря, а потом сказали — тебя срочно вызвать.

Срочно вызвать, гм, ну ладно.

— Пошли.

Наскоро вытер руки ветошью, но дотошная Ленка велела отмыть их как следует — «ты не видишь, у тебя мазут под ногтями⁈»

Гостей оказалось двое — мужчина лет тридцати, представившийся инструктором райкома товарищем Соколовым, и совсем молоденькая девушка, фамилию которой мы тут же забыли. Соколов был гладко причёсан, аккуратно одет и держал в руках сложенный номер «Ленинградской правды».

Я сразу понял, откуда ветер дует.

— Александр Сергеевич? — спросил он.

— Да, — я протянул руку, он ответил пожатием.

— Мы прочитали вашу статью, — Соколов развернул газету, — Очень интересный почин и очень своевременный.

— Благодарю.

— Именно сейчас, когда весь советский народ поднялся на борьбу с немецко-фашистскими захватчиками, особенно важно шире развёртывать инициативу молодёжи, направленную на укрепление обороноспособности нашей Родины, — фразы Соколов говорил правильные, но были они до того гладки, что так и хотелось вспомнить строчки Маяковского про слова, которые «в привычку входят, ветшают, как платье».

— Полностью согласен, — сказал я. — Мы готовы всячески содействовать.

— Вот и прекрасно. В райкоме считают, что опыт вашей работы необходимо распространить как можно шире.

— Очень хорошо, — я кивнул.

— Мы думаем провести совещание секретарей первичных комсомольских организаций предприятий района. Возможно, организовать встречу молодых учёных и производственников. Выступления, обмен опытом…

— Прекрасная мысль!..

— … шире осветить почин в печати…

— Обязательно.

— … организовать социалистическое соревнование…

— Великолепная идея!..

Ленка начала подозрительно на меня коситься.

— Александр Сергеевич, — продолжил Соколов, — разумеется, райком готов оказать вам необходимую помощь.

— Вот это замечательно, — сказал я совершенно искренне. — Помощь нам и впрямь нужна.

Ленка перестала коситься; теперь она смотрела на меня в упор.

— Тогда, возможно, вы сами скажете, какая именно помощь вам требуется?

Я взял из стакана на столе карандаш, придвинул к себе лист бумаги.

— Во-первых, мне нужны четыре слесаря.

Соколов удивлённо воззрился на меня, его молоденькая спутница впервые подняла голову.

— Простите?

— Мне нужны четыре слесаря, — повторил я. — Два на фабрику имени Микояна, два на Василеостровский гидролизный завод.

— Александр Сергеевич, я имел в виду…

— Ещё электрик. Лучше два, но можно одного. Сварщик нужен время от времени, токарь хороший, машина грузовая, оборудование у нас крупное, тяжёлое, а возить не на чем.

Ленка сделала страшное лицо и отчаянно пыталась подать мне какие-то знаки.

Соколов кашлянул.

— Александр Сергеевич, мы говорим о более широком вопросе…

Губы Ленки бесшумно шевелились, словно она старалась что-то сказать — и не могла.

— Мы хотели бы развернуть движение молодых учёных и производственников… — пискнула райкомовская девушка.

— Ше… — вырвалось у Ленки. Все, наверное, подумали, что она хотела сказать «Шереметьев», но я понял.

Ведь я, в конце концов, тоже был советским человеком, выросшим в СССР, и кое-какие понятия, что называется, выгравированы были на внутренней стороне черепа.

Надо просто не забыть порой глядеть туда, назад, в собственные детство и юность.

— Товарищ Соколов, мы с товарищем Крыловой тут подумали, и хотим сказать, что дальнейшее развитие инициативы молодых учёных требует организации шефской помощи со стороны промышленных предприятий района.

Ленка просияла и одними губами произнесла «молодец».

Я кивнул ей, и она поняла тоже.

— На нескольких предприятиях уже созданы небольшие производственные группы, — заговорила Ленка. — Но их работа тормозится из-за недостатка квалифицированных рабочих и невозможности оперативно решать вопросы с транспортом и оборудованием.

— Вот именно, — сказал я.

— То есть вы предлагаете… — начал Соколов.

— Закрепить за каждой группой шефствующее предприятие, — сказала Ленка. — Но не вообще, а конкретно. Чтобы секретарь комсомольской организации отвечал за помощь людьми, оборудованием и транспортом.

Я восхищённо посмотрел на неё — всё-таки она молодец; да, комсомольский опыт не пропьёшь и на фильдеперсовые чулки не променяешь.

Соколов задумался.

— Но ведь предприятия сейчас загружены оборонными заказами…

— Поэтому мы и не просим выделять людей постоянно, — сказала Ленка. — Сегодня нужен слесарь на несколько часов, а завтра электрик, послезавтра машина. Если каждый раз согласовывать это через директора, главного инженера и начальника цеха, мы ничего не сделаем.

— А через комсомольские организации сделаем, — добавил я.

Ленка мне подмигнула.

Соколов снова задумался; и я вдруг понял, что идея ему понравилась — но совсем не потому, что он проникся судьбой наших дрожжей, просто теперь у него появилось то, чего не было пять минут назад — конкретное дело, причём именно по комсомольской линии.

Ведь теперь можно было проводить совещания, назначать ответственных, закреплять предприятия, заслушивать отчёты, отмечать отличившихся и, само собой, ругать — то есть, простите, «подтягивать» отстающих.

А главное — обо всём этом можно было доложить наверх.

— Список предприятий у вас есть? — спросил он.

— Есть, — сказала Ленка.

— Хорошо, — кивнул Соколов. — Подготовьте предложения. Какие предприятия, какая именно помощь требуется, кто отвечает за работу на местах. Завтра к двенадцати сможете?

— Сможем, — ответила Ленка.

— Отлично, тогда завтра вы вот с Наташей всё и обсудите, она будет непосредственно всё координировать…

Ленка сурово воззрилась на оную Наташу, и та нервно сглотнула.

— Телефон райкома… — пискнула она, но Ленка её гордо перебила:

— Телефон я прекрасно знаю, товарищ —?

— Г-говорова…

— Товарищ Говорова. Спасибо, будем держать связь.

Соколов поднялся, Наташа за ним.

— А совещание молодых учёных и производственников всё-таки провести надо.

— Обязательно, — сказал я со всей искренностью, на какую был способен.

— И социалистическое соревнование развернём.

— Непременно, как же иначе!..

Ленка прожгла меня взглядом, но тут Наташа, улучив момент, точно рассчитанным движением поправила причёску, глядя на меня, и товарищ Крылова мигом перенацелила свой огненный взгляд на неё, да так, что бедная товарищ Говорова почти что пулей вылетела за дверь.

— Ну вот, — сказала Ленка удовлетворённо. — Отлично получилось, Саш! Я уж думала, ты не догадаешься…

— Чего ж тут догадываться, — сказал я небрежно.

— А зачем ты со слесарей начал?

— Затем, что чиновников и вообще начальство нельзя сразу пугать. Их надо чем-то небольшим подманить, незначительным. Ну что такое эти «четыре слесаря»?.. Их найти всегда можно. А вот с шефской работой мы теперь развернёмся, они у нас попляшут. Надо написать список, я в райком сбегаю занесу по пути…

— Ну уж нет, в райком я сама схожу! — отрезала Ленка. — Мне тоже по пути. У тебя более важные дела есть.

Я сделал вид, что поверил.

— Нечего пока ещё нести, — я потянулся за чистым листом. — Список этот ещё написать надо…

Когда мы закончили, у нас получилось четыре предприятия, восемь фамилий, одиннадцати первоочередных работ и такое количество необходимых материалов, что мне даже захотелось это немного сократить.

— Ну всё, — сказала Ленка, заправляя бумагу в печатную машинку. — Сейчас оформим всё как надо, и завтра я снесу.

— Молодец, — сказал я. — Ты, Лен, огромный молодец. Без тебя бы не справились.

Она уставилась на меня, явно ожидая продолжения.

— Пойду, — я поднялся. — Новый дрожжевой бак ставить надо. Завтра запуск.

— А-а, — протянула Ленка, как мне показалось, немного разочарованно. — Ну-у… удачи тебе тогда.

Я уже взялся за ручку двери, когда в коридоре появился Шарков.

— Александр, задержись на минуту.

По выражению его лица я сразу понял, что с новым баком придется немного подождать.

— Что случилось?