Глава 25

— Что случилось, Василий Иванович?

— Зайдём ко мне, — Шарков оглянулся на Ленку. — Товарищ Крылова, вы уж нас извините.

— Конечно, Василий Иванович.

Она проводила нас любопытным взглядом. Кажется, ей ужасно хотелось узнать, что происходит, и я понял, что по возвращении мне будет учинён самый настоящий допрос.

Шарков молча прошёл к своему кабинету, пропустил меня вперёд, аккуратно прикрыл дверь — не захлопнул, а именно прикрыл, словно не желая шуметь, нарушая неформальную атмосферу разговора.

Потом подошёл к окну, несколько секунд смотрел во двор, словно собираясь с мыслями.

— Завтра в десять часов утра состоится заседание Ленгорисполкома.

Шарков заговорил об этом неспроста — неужели наша бумага возымела-таки действие?

— Очень хорошо, — сказал я. — Надеюсь, там примут правильные решения.

— Нас пригласили, — очень серьёзно сказал Шарков. — Нас с вами.

Вот теперь я действительно удивился. Шарков — оно понятно, но я?.. Скромный лаборант, которому и двадцати нет?..

— Заседание посвящено продовольственному положению города, Александр Сергеевич. Наш вопрос внесён в повестку.

Вот теперь всё стало на свои места.

Статья в «Ленинградской правде», визит товарищей из райкома комсомола, докладные, разговоры на предприятиях, «внеплановая производственная активность»… Видимо, где-то наверху решили наконец разобраться, что это за молодые сумасшедшие, которые вдруг начали выращивать дрожжи по всему Ленинграду.

— Заседание будет вести сам Попков, Пётр Сергеевич.

Ого. Попков — легендарный предленгорисполкома, на чьи плечи и выпало — спасать город от голодной смертти.

Шарков произнёс фамилию спокойно, без всякого нажима, но её одной было более чем достаточно.

— А также руководители торговли, пищетрестов, здравоохранения, горплана. Возможно, представители фронта, не знаю.

Он сделал паузу.

— Разговор пойдёт очень серьёзный.

Внутри у меня всё напряглось.

Неужели… неужели это тот самый шанс?

Шарков словно прочитал мои мысли.

— Александр Сергеевич. Сейчас я скажу одну вещь, которая, возможно, вам не понравится. Но я очень прошу — дослушайте меня до конца.

— Разумеется, Василий Иванович, — я почти не сомневался, что я услышу — призыв быть осторожным…

— На заседании вы будете говорить только когда вас спросят; если не спросят — молчите.

Я медленно покачал головой.

— Василий Иванович…

— Подождите, я же просил вас, — он поднял ладонь. — По дрожжам докладываю я. Если председатель задаст вопрос вам непосредственно — отвечаете, но коротко, по существу и без… расширения темы.

Конечно же, я понял, к чему он клонит.

— Василий Иванович, вы опасаетесь, что я начну говорить не только о дрожжах?

— Именно, Александр Сергеевич. Мне кажется, я уже неплохо вас изучил, — он улыбнулся, и я невольно улыбнулся в ответ.

— Опасаетесь совершенно справедливо, Василий Иванович.

Шарков тяжело вздохнул.

— Вот это-то меня и тревожит. Очень сильно подозреваю, что вы такого шанса не упустите.

— Не упущу, — честно сказал я.

Шарков медленно кивнул; кажется, именно такого ответа он и ожидал.

— Тогда позвольте задать ещё один вопрос — что именно вы собираетесь говорить?

Что именно я собираюсь говорить… Горький и страшный список этот сложился у меня в голове уже давно, наверное, ещё утром двадцать третьего июня.

— Прежде всего — о запасах продовольствия, ведь именно этому посвящено заседание. Скажу, что всё, ещё могущее быть вывезенным со складов, нужно вывозить. Всё, что ещё можно завезти в город — завозить, завозить сейчас, пока ещё работают железные дороги.

Он не перебивал, глядел на меня глубокими своими глазами и молчал.

— Дальше — Бадаевские склады, их необходимо рассредоточить. Да, там не так много запасов, но всё равно — уж больно цель удобная.

— Какая цель? Для кого? — поднял бровь Шарков.

— Василий Иванович, если бы вы или я командовали немецкой авиацией, разве вы бы не стали их бомбить?..

Он не ответил, продолжал смотреть, и только пальцы нервно подрагивали.

— Там большое количество продовольствия, местоположение прекрасно известно, цель площадная, огромная, попасть нетрудно. Маскировки никакой, не знаю, есть ли прикрытие. Один удачный налёт, одна удачная бомба, и… и последствия окажутся тяжёлыми, ощущаться будут месяцами.

— Это всё?

— Нет, это только первое, второе — коммерческие магазины, их надо закрывать, и закрывать немедленно.

Вот тут Василий Иванович и впрямь удивился.

— Почему? Что с ними не так?

— Они сейчас выполняют совсем не ту задачу, что станет главной через месяц.

— А именно?

— Я понимаю, что сегодня через коммерческую торговлю у населения изымают деньги; но месяц деньги перестанут иметь значение, значение будут иметь только продукты. Деньги есть невозможно.

Он внимательно слушал.

— Если уж мы вводим карточную систему, то, ясное дело, запасов стало недостаточно; и тогда расходовать стратегические ресурсы на коммерческую торговлю — ошибка.

— Не всё так просто, — покачал головой Шарков. — Деньги тоже нужны, бюджет надо пополнять…

— Прежде всего, первее денег, Родине нужны будут живые люди.

Мы оба замолчали, Шарков вроде и не спорил, но и явно не соглашался.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Что ещё?

— Торф. Мы о нём говорили раньше.

— Да, говорили, — кивнул он. — Торфа у нас хватает, и Синявино, и Ириновка… Вот только заседание-то по продовольствию, верно?

— Верно. Но хлеб без топлива не испечёшь, Василий Иванович, и дрожжи наши не нарастишь тоже.

— То есть вы считаете, что наступят перебои с углём?

— И с углём, и с мазутом, и с бензином — со всем. В изобилии у нас только дрова да торф. Так что, пока железная дорога работает, торф нужно вывозить тысячами тонн, всем, чем только можно — вагонами, баржами, платформами, хоть телегами.

— И складировать в городе, я правильно понял?

— Да. Складировать в городе, где угодно, вплоть до пустырей под открытым небом.

Шарков невольно усмехнулся.

— Представляю себе выражение лица товарища Попкова, если молодой лаборант предложит завалить торфом половину Ленинграда.

— Пусть лучше Ленинград будет завален торфом, чем останется без электричества.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась — он понял, что я совершенно серьёзен.

— Торфа мало, — заметил Василий Иванович, — надо ещё, чтобы были подготовлены котлы, а это не так просто.

— Не так просто, но возможно, — возразил я. — Только надо вовремя начать. Чтобы не остаться вообще без…

Без электричества, с замерзающим городом, с параличом почти всей жизни…

— Трубопровод, торф… это всё-таки запасы на чёрный день. Переориентировать такие мощности исключительно, чтобы парировать ещё только возможные и далеко не столь вероятные беды…

Сознание Шаркова упрямо сопротивлялось реальности; трудно было его в этом винить.

— Василий Иванович, когда идёт война, и враг всё ближе, нельзя вычеркивать «вероятности» просто потому, что нам не хочется их признавать…

Мы помолчали, Шарков задумчиво глядел на карту и лицо его становилось всё мрачнее.

— Вы предрекаете городу чудовищные бедствия, — медленно сказал Василий Иванович. — Потому что осуществиться всё это может только в одном случае… — голос его упал до шёпота, — если немцы прорвутся глубоко на восток и…

Он осёкся. Наверное, это до сих пор было слишком больно.

— Именно на этот случай, Василий Иванович. И ещё нам нужен подводный трубопровод через Ладогу.

— Через Ладогу? — удивился Шарков. — Да, бесспорно, технически это вполне возможно, но… зачем? Ведь куда проще… — и тут он осёкся, шагнул к висевшей на стене карте Ленобласти.

— Через Ладогу… — повторил он севшим голосом. — Но, Александр Сергеевич… это имеет смысл только в том случае, если… если…

Ему было неимоверно трудно произнести эти слова.

— Если фашисты прорвутся к озеру, — негромко подсказал я. — Если это случится… топливо в город всё равно должно поступать.

Шарков медленно покачал головой.

— Александр…

Он впервые за весь разговор назвал меня просто по имени.

— Откуда у вас всё это? Откуда эти… жуткие предсказания?..

— Это не предсказания, Василий Иванович, это… это… — я искал слово, — это инженерное мышление. Я пытаюсь… понять, что будет. Ведь как действовали немцы в той же Европе? Крупные города они обходили, в уличные бои не ввязывались, старались окружить…

Было это не совсем так, но в данном случае — неважно; я доказывал совсем другое.

— Представьте себе худшее, Василий Иванович, что немцам удалось… прорваться и дальше на восток. Представьте, что они подошли к городу. Штурмовать Ленинград в лоб — кровью они умоются, и знают это, за каждый дом врукопашную драться — не про них, гадов. А вот окружить, отрезать — это они умеют и любят. А как это проще всего сделать? — я тоже подошёл к карте. — Выйти к Ладоге вот здесь, у Шлиссельбурга. Удобно — с одной стороны Нева, с другой Волхов. Отличные рубежи обороны. Встать там — и ждать, пока Ленинград… — я не договорил, потому что Шарков вдруг схватил меня за руку.

— Молчите, Саша!.. Ради всего святого, молчите!..

— Почему, Василий Иванович?..

Он прикрыл глаза, устало, почти безнадёжно — но именно что «почти».

— Потому что я тоже об этом думаю, — негромко проговорил он. — Потому что хороший инженер — вы правы — должен думать о критических состояниях системы и как их не допустить, а если худшее случилось — как не дать им развиться в катастрофу. И вы, как я понял, именно катастрофу и пытаетесь предотвратить.

Я молча кивнул. Слова здесь были не нужны.

— Значит, так, — помолчав, проговорил Шарков уже деловым, сильным голосом. — Эмоции в сторону, перед нами дело. Завтра, послезавтра, через месяц — вы можете оказаться правы. Молюсь, чтобы не оказались, но… на Бога надейся, а сам не плошай. Поэтому один совет — если вы выложите всё это сразу… вас никто не станет слушать. Нет, не потому что это всё ошибочно. А потому, что ни один руководитель не любит человека, который за час пытается решать вопросы всех наркоматов сразу. Какими бы ни были наши власти предержащие, они такие, как есть. Поэтому, Александр Сергеевич… завтра не пытайтесь убедить Попкова. Не вещайте тоном Кассандры — вы знаете, кто это такая?..

— Дочь троянского царя Приама и Гекубы, его второй жены. Предсказательница, получившая от Аполлона дар прорицания, но отказавшая ему в… в любви, отчего тот разгневался и сделал так, что предсказаниям её никто никогда не верил.

— О! — Шарков поднял брови. — Вижу, читали?..

— Читал.

— Прекрасно. Так вот, не надо на Попкова давить, не надо —

— Я и не собираюсь, Василий Иванович. Я понимаю, что вы хотите сказать — надо сделать так, чтобы он сам начал бы задавать себе наши вопросы.

— Именно! — Шарков поднял палец. — Именно это я и хотел сказать!.. Речи тут не нужны, ну если только это не речь товарища Сталина. Нужно, чтобы их проняло, чтобы они бы сами себя спрашивать начали!..

Да, подумал я, именно так. Именно вопросы могли заставить опытных хозяйственников самим пройти тот путь, который я уже однажды видел — только тогда было уже слишком поздно.

— Значит, договорились, — сказал Василий Иванович. — Никакой патетики и никаких готовых рецептов. Только вопросы.

— Только вопросы, — я кивнул со всей убедительностью.

— Идите домой, Александр Сергеевич, поздно уже.

Я пошёл к двери, но, уже взявшись за ручку, услыхал сзади:

— И ещё одно, Александр Сергеевич — пожалуйста, не пытайтесь выиграть всё и вся на заседании первой же своей репликой.

Домой я возвращался уже поздно; город продолжал жить обычной военной — если такое сочетание вообще возможно.

По Невскому звенели трамваи, стояли на перекрёстках регулировщики в белых крагах, у газетных витрин толпились люди, читая последние сводки Совинформбюро. Над городом неподвижно висели серебристые аэростаты воздушного заграждения, похожие на огромных рыб, поднявшихся в небо.

Отец только что вернулся с «Большевика», усталый, лицо покрыто тёмной пылью; мать собирала на стол. Лиза, как всегда, рассказывала сразу обо всём, перескакивая с одного на другое.

— Ты чего такой серьёзный? — первой заметила мать.

— Завтра в Смольный, — я не стал темнить.

— Ого! — уважительно отозвался отец. — Экие вы молодцы!.. Срезу в сам Смольный?

— Нас с Василием Ивановичем вызвали на заседание Ленгорисполкома.

— Значит… заметили вас, — и он хлопнул меня по плечу.

Лиза немедля набросилась на меня с расспросами, но отец только погрозил ей пальцем:

— Лизавета! У твоего брата завтра очень трудный день. Пусть отдохнёт. Давай лучше ты меня в шахматы обыграешь.

Видно, отец слишком хорошо знал цену подобным вызовам.

После ужина я ещё долго сидел у раскрытого окна.

Во дворе мальчишки доигрывали в футбол, женщины переговаривались, развешивая бельё, где-то далеко негромко прозвенел трамвай.

Город упрямо не хотел признавать, что идёт война.

Я поймал себя на том, что пытаюсь запомнить его во всех подробностях.

На следующий день я пришёл в институт намного раньше обычного; до заседания оставалось ещё почти двас половиной часа.

Первым делом заглянул в помещение, где стояли наши установки — компрессор размеренно тарахтел, шкивы крутились, насосы работали, все параметры оставались в норме.

Дрожжи жили.

Вторая установка тоже работала устойчиво, соединения держали, нигде не было ни подтёков, ни пара.

И всё же, глядя на чаны, трубы и сепараторы, я думал совсем о другом — дрожжи росли очень быстро, но они не могли расти без энергии. Все наши установки — металлолом без топлива. Конечно, Шарков в моём времени как-то ухитрялся находить оное… но именно что ухитрялся.

В общем, если город останется без топлива, остановятся не только хлебозаводы, остановимся и мы.

— Уже здесь?

Я обернулся.

Шарков был сегодня в тёмном костюме, свежей белой рубашке и при галстуке.

Я впервые видел его настолько официально одетым.

— Проверяете хозяйство? И как оно, работает?

— Всё хорошо, Василий Иванович. Лена… то есть товарищ Крылова присмотрит за процессом.

Он удовлетворённо кивнул.

— Значит, поехали.

Мы вышли на Пудожскую, утро уже вступало в свои права. Подошёл «двенадцатый» трамвай, мы поднялись на заднюю площадку.

За окнами медленно проплывал город — очереди у булочных, девушки с противогазными сумками через плечо, плакаты «Родина-мать зовёт!»

Уже вовсю формировалось народное ополчение, строились оборонительные рубежи и на пустырях задирались в небо стволы зениток.

— Сегодня, Александр Сергеевич, — негромко сказал вдруг Шарков, не отрывая взгляда от окна, — именно сегодня решается, какой город мы увидим через два месяца.

Он был прав.

Мы пересели на другой трамвай, и вот — впереди, за деревьями, показался строгий силуэт Смольного.

Шарков поправил галстук.

— Ну что ж… — он едва заметно улыбнулся. — Пойдём добиваться, чтобы нас стали бы задавать вопросы.

У подъезда Смольного стояли чёрные «эмки», несколько полуторок и мотоцикл с коляской; сновали связисты, милиционеры проверял пропуска.

Шарков предъявил приглашение.

Часовой внимательно сверил фамилии, фото, отметил что-то в списке, молча кивнул и отступил в сторону.

— Сюда, — негромко сказал Шарков.

Мы поднялись на второй этаж; прошли по коридору до небольшого зала заседаний.

В центре, слегка наклонившись над лежавшими на столе бумагами, негромко разговаривал с секретарём Пётр Сергеевич Попков — тот самый Попков, невысокий, крепкий, в простой френче без орденов и медалей, тёмные волосы зачёсаны назад.

Он что-то быстро отметил карандашом на полях документа, поднял голову, коротко обменялся несколькими словами с подошедшим человеком и снова вернулся к бумагам.

Сразу чувствовалось — слушать он будет внимательно, но ещё внимательнее — спрашивать.

Мы сели почти в самом конце длинного стола, Шарков положил перед собой папку с расчётами.

Ещё минута — и заседание должно было начаться.

В этот момент дверь снова открылась, и я услыхал знакомый голос.

— Прошу прощения, товарищи…

В зал вошёл Пётр Шорников.

Рядом с ним шли двое незнакомых мне людей в штатском и высокий седой мужчина с петлицами генерал-майора инженерных войск.

Шорников что-то негромко говорил им на ходу, а потом повернул голову и взгляды наши встретились.

Он заметно вздрогнул — явно не ожидая увидеть нас здесь и уверенность на лице его сменилась настоящим удивлением, а затем брови его сдвинулись.

В эту секунду Попков поднялся.

— Товарищи, прошу поторопиться. Начинаем.