Глава 68

— Я слышала.

— После осмотра ребёнка… — Он замолчал. Впервые за всё время — не потому, что хотел заставить меня ждать.

А потому что ему было трудно договорить.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что злость во мне не исчезает. Нет. Она только меняет форму. Становится острее. Точнее. Он не хотел извиняться. Но, кажется, уже понимал, за что должен.

— После осмотра ребёнка, — повторил он, — мы с вами поговорим.

Я прищурилась.

— Это обещание? — скрестила я руки на груди.

— Это необходимость.

— Для вас? — спросила я насмешливо. — Просто я не хочу, чтобы, как только доктор уйдет из дома, смотреть на вашу спину и чувствовать себя предметом мебели!

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Для всех нас.

Я хотела ответить. Правда хотела. Что-нибудь ядовитое. Достойное. Убийственное.

Такое, чтобы у него наконец треснула эта каменная маска, а у слуг хватило сплетен на три поколения вперёд.

Но сверху донёсся тонкий звук. Не плач. Слабое, сонное хныканье.

Мы оба подняли головы. Одновременно. И в этот миг вся моя злость, вся моя гордость, вся моя победа провалились куда-то вниз. Остался только ребёнок. Мой внук. Его сын. Живой.

Генерал первым пошёл к лестнице. На этот раз я пошла рядом. Не за ним. Рядом. И, кажется, он это заметил. Потому что не приказал мне отстать.

Наверху снова донеслось тихое, жалобное хныканье.

Мы с генералом одновременно подняли головы. Звук был тонким, прерывистым, и от него у меня внутри всё болезненно сжалось. Лагерт уже сделал шаг к лестнице, его сапог глухо ударил по ковру, когда тяжелый бронзовый молот сотряс входную дверь.

Раз.

Второй.

Третий.

Удары отдавались в полу, вибрируя в подошвах моих ботинок, разрывая напряженную тишину холла.

— Доктор Эмих, сэр! — раздался запыхавшийся голос лакея.

Генерал остановился всего на мгновение. Его плечи напряглись, но он кивнул.

— Впустить.

Дверь распахнулась, и в холл вихрем ворвался доктор. Он даже не успел как следует снять плащ. С полей его шляпы стекала вода, оставляя темные пятна на паркетном полу. Сапоги были забрызганы уличной грязью, а седые виски намокли и слиплись от дождя. От него пахло холодом, мокрой шерстью и озоном.

— Где ребёнок? — спросил он без приветствий, на ходу стягивая перчатки.

— Наверху.

Доктор уже собирался рвануть к лестнице, когда его взгляд скользнул по мне и зацепился. Он словно только сейчас заметил мое присутствие в этом доме. На мгновение суровые складки вокруг его рта разгладились.

— Маркиза…

Он подошел ко мне, нарушая все протоколы и дистанции. Взял мою руку обеими ладонями. Его пальцы были ледяными от уличного холода, но под кожей пульсировала живая, человеческая теплота. Он держал меня так бережно, будто боялся, что я рассыплюсь на части от одного его прикосновения.

Я даже не успела ничего сказать. Доктор низко склонился и коснулся губами моих костяшек.

— Искренне рад видеть вас, — произнес он, и его голос, обычно сухой и профессиональный, дрогнул.

После последних суток, после кареты, дождя и шкафа эти слова прозвучали неожиданно тепло, обжигая кожу. Я невольно улыбнулась, и уголки моих губ болезненно растянулись.

— Благодарю, доктор.

— Когда мне сказали, что вас всё-таки пустили в дом, я, признаться, не поверил. Грейвс клялся, что его светлость стоит на своем.