Глава 8

Темнота опустилась на поместье не сразу, а наползала медленно, густая и липкая, пахнущая мокрой листвой и остывающей землей.

Я сидела в своей осадной крепости, вглядываясь в окно, когда услышала его.

Скрип. Долгий, протяжный, скрежещущий, словно по аллее тащили не карету, а старый, рассохшийся гроб на колесах.

Потом донёсся голос Джонатана, сорванный на хрип:

— Тише вы, астральные клячи… Ну куда? Куда⁈ Я же сказал — правее! К черту канаву, держи на камень!

Я приподнялась, игнорируя простреливающую боль в пояснице, и откинула тяжелую бархатную портьеру.

Старая карета моего покойного мужа въехала в круг света, отбрасываемый фонарями у ворот. Она действительно выглядела так, словно её вытащили не из дальнего сарая, а из семейного склепа.

Черная краска на дверцах пошла пузырями, золоченый герб на боках потускнел и облупился, а одна из занавесок висела на одной петле, уныло хлопая на ветру. Заднее колесо при каждом обороте издавало такой жалобный стон, что у меня заныли зубы.

Но в этот момент она казалась мне прекраснее королевского экипажа. Потому что в ней везли мою армию.

Карета чиркнула о борт моего «форпоста». Джонатан спрыгнул на мокрый гравий. Он был укутан в старый плащ до самых ушей, шляпа сползла на бровь, а из-под полы торчал угол какого-то узла.

— Госпожа, — выдохнул он, с трудом удерживая под мышкой плед, плетеную корзину и тяжелую медную грелку, от которой в холодный воздух поднимался густой пар. — Привёз.

— Чай? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым, плоским, почти простывшим.

— Горячий, мэм. Только что с плиты. Кухарка сама укутала, — отчитался кучер, а я вздохнула. С чаем осада казалась не такой отвратительной затеей.

— Проверю.

Он протянул мне дорожный чайник, обернутый в грубое льняное полотенце. Я обхватила его пальцами. Тепло обожгло ладони, проникло под кожу, в кости. И вдруг, совершенно неожиданно, горло перехватило спазмом.

Не от горя. От того, что за последние сутки это было первое теплое и живое прикосновение.

Я чуть не заплакала от злости на себя. От дикой, животной усталости. Весь день я держалась на чистом адреналине и ненависти, а теперь обычный горячий чай едва не сломал меня.

— Молодец, Джонатан, — сказала я, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как предательски дрогнули мои губы.

Он сделал вид, что не заметил. Умный, преданный старый пёс.

— Я ещё пирожков взял. С мясом и с капустой. Миссис Хиггинс сказала, что вы с утра ничего толком не ели, и если я привезу вас обратно голодной, она оторвет мне голову.

— Миссис Хиггинс слишком много знает, — прокашлялась я.

— Кухарки всегда слишком много знают, госпожа.

— Особенно, когда за ними ухаживает болтливый кучер, — усмехнулась я, намекнув ему на роман с миссис Хиггинс.

Я усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дернулся, словно от боли. Я приняла корзину и заглянула внутрь. Пирожки, еще хранящие дух печи. Буханка черного хлеба. Головка сыра. Маленькая баночка брусничного варенья. Фляга с водой. Свёрнутые крахмальные салфетки. Пара тяжелых серебряных ложек и вилок.

Словно я собралась не брать в осаду дом генерала, а ехать на воскресный пикник в лес.

— Что ещё? — спросила я, не поднимая глаз.

— Подушка. Два шерстяных одеяла. Ваша теплая шаль. Вторая грелка. И… — он замялся, — маленький магический камень для тепла. Из старой гостиной. Он тусклый, искрит, но жар держит до рассвета.

— Хорошо, — обрадовалась я припасам.

— Госпожа…

Я подняла на него взгляд. Он стоял под мелким, противным дождем, держа в руках мокрую шляпу, и смотрел на меня так, будто ему физически хотелось сказать что-то разумное, но он уже заранее знал, что разумные слова сегодня разобьются о меня, как ваза о мрамор пола.