Глава 20 · Мотив последней песни

За окном шумел дождь, лапа пальмы настойчиво стучала в стекло, словно почтальон Печкин, который принес посылку. Февраль на Кипре — адский месяц, ливни, сырость и +10 при том, что отопление в домах не предусмотрено, они сыреют и порастают слоем белесой плесени. Я всегда считала здешнюю зимнюю непогоду платой за неприлично долгое лето.

Я поймала себя на мысли, что проснулась уже уставшей, пересилив лень, заставила себя вылезла из-под одеяла. Сон окончательно прошел, когда ноги коснулись ледяного кафеля. Ну невозможно же! Так можно и самой плесенью порасти — пушистой, белой. Если отодвинуть шкаф, она там колосится. Ну ничего, сейчас я тебе поддам жару.

Но розетка, в которую включался кондиционер, была залеплена скотчем, к нему крепилась записка с единственным словом: «Дорого!»

В голове словно щелкнуло. Все то, что копилось годами, прорвало плотину, и меня понесло. Хотелось материться, орать, разбить тут все к чертям. Андрюша на себя оформил договор аренды, вот пусть и выгребает.

Дорого ему, падле! По штуке евро спускать на штрафы за пьяную езду — это нормально. Я схватила его пивную кружку, оставленную с вечера, запустила в стену, представляя башку Андрея. Ба-бах!

Звук отрезвил. Жажда разрушений схлынула. Я запрокинула голову и захохотала. В меня будто бес вселился.

Деньги из матери тянуть — нормально.

На моей шее сидеть и заливать про мифические акции буровых, которые ему принадлежат, — тоже нормально. Бухим за руль садиться — тоже в порядке вещей. Долбанный Кипр, тут за алкоголь не лишают прав! Двести пятьдесят евро заплати — и хоть уездись. Штрафные баллы копятся, теоретически могут лишить права управлять авто, но у него тех баллов под сотню, и ничего!

Моя жизнь — день сурка… Я посмотрела на осколки пивной кружки. Хватит! Я отказываюсь не жить, а отбывать.

Хотелось кофе. Не привычного чая, а крепкого кофе, чтобы глаза вылезли и пульс частил. Поспешив на кухню, я замерла напротив зеркала, изучая свое отражение. Поплывшее лицо, потухший взгляд, глубокая морщина между бровей, опустившиеся уголки рта, желто-серые, почти полностью седые волосы собраны в жидкий хвостик… А ведь мне только тридцать семь! Или уже?

— Твою мать, — уронила я и разразилась потоком брани.

Я столько лет была тихой гаванью… Какой, на хрен, гаванью! Слишком красиво звучит! Прудиком, куда сливали продукты жизнедеятельности. И сейчас, глядя в зеркало, я впервые не хвалила себя за эту стойкость, а поносила последними словами. И чем дольше и изощренней изливала злобу, тем легче становилось. По моему изгаженному уродливому мирку словно прокатилась волна напалма, выжгла все ненужное, и под пеплом что-то затрепетало. Тихое, робкое, но живое. Будто маленький огонёк, который всё это время тлел где-то внутри, несмотря на все мои попытки его затоптать.

Может быть, ещё не поздно? Может быть, сегодня, прямо сейчас, я могу сделать что-то только для себя? Не из чувства долга, не потому что «так правильно», а просто потому, что мне этого хочется.

На столе красовался демонстративно забытый телефон Андрея. Я давно знала, что у него есть второй, но упорно делала вид, что не догадываюсь о своих ветвистых рогах. Сейчас мне было абсолютно наплевать, где он, в каком состоянии вернется домой и вернется ли вообще.

Достав чемодан и побросав в него самое необходимое, я набрала номер знакомого таксиста.

— Алло, Янис, здравствуй. Работаешь? Отлично. Сможешь подъехать через десять минут? Куда едем? Никосия. Не спрашивай. Все потом.

Я понимала, что, если не уеду сейчас, этого не случится никогда. Обошла квартиру — огромную, светлую, современную.

«Останься. Смотри, как красиво», — шелестели тени в углах.

«Останься! У тебя тут свое дело и ученики. Там — нищета! Там — война!»

«Останься, выйдешь замуж за понтийца. Зачем срываться? Ты никогда сюда не вернешься, даже если передумаешь».

Сомнения роились надо мной, клевали в темечко, запугивали, тянули обратно в болото.

Что, если Андрей сейчас вернется? Я не смогу уйти…

Потому рвать когти надо сейчас!

Бежать. Далеко и навсегда, туда, где маленькая девочка с замиранием сердца слушала бабушкины песни. Бежать, сжигая мосты.

Но сначала я хочу увидеть самого близкого мне человека, сестру. Как ни старалась мать, чтобы мы перестали общаться, у нее не вышло. Наверно, это единственный случай, когда я пошла против ее воли, правда, она об этом не догадывается. После того, как ослушалась и вышла замуж за турка, Марина навсегда попала в черный список. Все это случилось настолько стремительно, что повлиять на события уже никто не смог. Она уехала с мужем в Газиантепу и долго не могла родить, и только спустя шесть лет брака появился Тимур. Именно с Мариной я мечтала увидеться перед тем, как улечу в бабушкину деревню.

До смешного, я даже не записывала ее номер в телефоне. Хранила в блокноте, чтоб муж не нашел и не разболтал матери. Вот и сейчас, стоя на перекрестке с чемоданом, набрала ее по памяти. Сердце колотилось, было жарко даже несмотря на пронизывающий ветер.

— Марина, привет. Узнала?

Конечно же, мой номер был в ее записной книжке, ее муж не запрещал нам общаться.

— Лёська, привет! Что случилось? Сегодня же не праздник. Удивлена

— Можно я прилечу?

Тишина слегка затянулась, наконец Марина ответила:

— Я ничего не спрашиваю. Прилетай. Адрес ты знаешь. Мехмета еще неделю не будет.

Белый «Шевроле» Яниса приехал минута в минуту, таксист приветливо улыбнулся:

— Привет, красавица. Ты меня удивляешь, — он неторопливо обошел машину, погрузил мой чемодан в багажник. — Чего тебе приспичило с утра пораньше в Никосию? Куда именно везти?

— На КПП.

Прямые рейсы в Турцию были только из Эрджана, что на турецкой части Кипра, и мне предстояло пересечь границу, а того, кто это делал, понтийцы считали предателем, могли и в визе отказать.

Без того огромные глаза понтийца расширились от удивления, но я поспешила ответить, не дожидаясь вопроса:

— Ничего не спрашивай. И Андрею не говори. Ты меня не видел.

Он понимающе закивал:

— Не вопрос. Ты отлично знаешь, что я о нем думаю. Если не хочешь, не узнает.

Янис открыл мне дверцу. Я поймала себя на мысли, что часто лучший психолог — это таксист: если надо, выслушает, а не надо, будет молча крутить баранку.

В такси Янис работал очень давно, потому выбрал второй вариант.

Ехать почти два часа. Сомнения в голове устроили хоровод, нагоняя панику. А если не успеем?

Бежать! Быстрее! Навсегда.

Когда-то в детстве, еще до Эда, я плакалась бабушке, что безответно влюблена в мальчика. Хотела его забыть, но не знала как. Она предложила вспомнить все неприятные моменты, связанные с ним. Поскольку не обижал меня только ленивый, и он иногда тоже потешался, это помогло.

Любила ли я Андрея? Нет. Сначала я им восхищалась, но вскоре поняла, что он, как дворик, где живет Танюша: праздничный фасад и гнилая помойка внутри — и уважение сменилось презрением. Зачем я с ним жила? Страх одиночества?

Скорее, многолетнее вдалбливание, что никчемной мне не положено хотеть, надо есть, что дают, и делать, что говорят. Если я что-то затею сама, моя задумка обречена на провал, мне нельзя быть одной — пропаду, надо быть за кем-то.

И только сейчас я осознала, что чувствую к мужу. Ненависть. Я прятала ее, не признавалась себе, что способна на такое чувство. Именно оно прорвало плотину. Не-на-ви-жу! За безразличие, унижения, боль и обиды. За несбыточную мечту стать матерью. Это я, возможно, смогла бы простить, но не смерть его матери, милой доброй женщины, всегда готовой помочь.

Андрей проехался матери по ушам, что ей никогда не купить квартиру в Израиле, где она работала, это очень дорого. Зато ее сбережений хватит на домик на Кипре! Давай, мама, шли деньги, подыщу тебе недвижимость. Она поверила, переслала. Любимый муж целый спектакль разыграл: мы ходили, искали, даже типа остановились на доме по соседству, а потом деньги пропали. Типа риелтор кинул. Только через два месяца выяснилось, что деньги матери сынок проиграл на бирже.

Удар она не перенесла. Умирала нищей, без крыши над головой, в чужой стране, а эта тварь даже виноватой себя не считала.

Я передернула плечами. Где были мои глаза? Он даже не поехал ее хоронить и не позволил мне (дорого, денег нет). Зачем я слушала его⁈ Это же тварь, гнида!

Аж затрясло от злости. И себя ненавижу, что стала, по сути, соучастником медленного убийства. Но откуда мне было знать, что благоверный играет на бирже?

Казалось, от злости меня разорвет. Пару минут я вслушивалась в новое чувство — яркое, слепящее, потом принялась покупать билет в Турцию. На мою удачу, именно сегодня был прямой рейс в Газиантеп в пять вечера! Только я оплатила билет, как зазвонил телефон. На весь экран распласталось слово из трех букв, вторая «У». Муж.

Рука по привычке поднесла телефон к уху, но, очнувшись, я нажала на сброс. Еще звонок, еще сброс. Я представляла, как он носится по дому, пиная стулья и матерясь, и злорадно улыбалась. Хотя, скорее всего, он еще не понял, просто посчитал, что я пошла в студию. Вот сообщение от него: «Где тебя носит? Ты ошалела? Почему срач? Я ж просил приготовить сегодня обед! Саня придет».

Я прочитала и усмехнулась. Саня придет. Они снова напьются до свинячьего визга и будут шугать соседей-англичан, которые боятся русскую мафию и уходят в дом, как только видят Андрея — лысого, брутального, в татуировках. Для них если русский, значит, мафия.

«Я не понял? Почему не отвечаешь?»

Что ж, отвечу: «Я не вернусь. Вещи можешь выбросить. Будь ты проклят».

Не дожидаясь ответа, внесла его в черный список. Нет, я еще не все сказала! Разблокировав его, добавила: «Ты убил свою мать. Гори в аду, сволочь».

Вот теперь можно блокировать. Пока так. В Турции я просто поменяю сим-карту и пропаду навсегда.

Сейчас нельзя пропадать, у меня незакрытые дела. Например, студия. Завтра должны прийти ученики, они ни в чем не виноваты, нельзя их подводить.

Студия — единственное, что могло меня остановить. Только там я могла быть собой в мире нот и песен, куда приводила детей и каждого любила искренне, как своего.

Я набрала Иришу. С ней мы сблизились в институте, а потом, приехав в гости, она познакомилась с киприотом, и они поженились.

— Ириш, привет. Нет, меня сегодня не будет. Проведи занятия сама. Меня вообще больше не будет. Нет. Все хорошо, не переживай. Я хочу подарить тебе студию. Не спрашивай. Не благодари. Ты заслужила, и я верю, что ты справишься. Обними всех и скажи, что я их люблю. Документы я переделаю на твое имя и как-нибудь пришлю. Все, целую. Прощай.

Только прервала связь, как мне начал наяривать кто-то с незнакомого номера. Ну конечно же Андрюша. Этот телефон я тоже заблокировала.

Проходя границу, на удивление таможенника, я попросила поставить штамп о выезде, чтоб навсегда закрыть себе возможность вернуться.

Когда добралась в аэропорт, мне трижды звонили с разных номеров, я заблокировала все, а потом выключила телефон и ощутила себя опустошенной. Будто я взяла омертвевшую часть души и выбросила в помойку, остался маленький кусочек, очень уязвимый, живой и легкий-легкий.

Пять часов до вечера. Дождаться самолета — полтора часа лету, потом еще немного, и вот я тащу чемодан по разбитой улице турецкого города.

Марина увидела меня с балкона. За считанные секунды спустилась вниз и молча стиснула в объятиях. Затем отстранилась и заглянула мне в глаза. А я внимательно рассматривала ее, сорокалетнюю женщину. Бывает, человек за несколько лет меняется до неузнаваемости. Марина все та же, только четче очерчены скулы, сеточка морщин у глаз, а локоны… Похоже, она их не красит, седины нет. Но почему-то комплимент «отлично выглядишь» казался жуткой банальностью.

— Можно, я ничего не буду спрашивать? Просто пойдем со мной. Наконец с племянником познакомишься. Правда, он уже спит, я его сегодня загоняла.

Я молча поднялась на третий этаж. Стало неимоверно стыдно за свое малодушие, из-за которого мы столько времени потеряли. Я не была с ней рядом, когда она выходила замуж, не поддерживала во время беременности, не видела, как подрастал ее сын.

Только я сняла обувь, как Марина метнулась на кухню и протянула мне бокал.

— Пей. Тебе нужно.

Да, она всегда была мудрой. Самой лучшей, той, на кого я хотела быть похожей. Талантливая, красивая, отчаянная и смелая… Я любовалась ею. И не верила, что она здесь, что я могу ее коснуться, обнять, посмотреть в глаза.

Мы не сдерживались. Обнимались, смеялись, плакали, снова обнимались. Она говорила много, обо всем, а я — просто слушала.

Город за окном засыпал. Вино заканчивалось, но не наша беседа. Казалось, жизни теперь не хватит, чтобы выслушать друг друга.

Уже шальная от вина и усталости, Марина посмотрела на часы и воскликнула:

— О, Господи. Три часа ночи. Давай спать. Утром Тимура в школу везти. Я не проснусь. Я постелила тебе в гостиной.

Я закивала, только сейчас осознав, насколько устала.

Жить мне оставалось полтора часа.