Глава 24 · Что там за дверью…

Проснулась я от того, что кто-то толкал меня в бок. Продрав глаза, увидела склонившуюся надо мной Таню.

— Лёсь! Лёсь, вставай, — тормошила она меня. — Мы проспали, уже без пятнадцати восемь!

Мгновенно проснувшись, я села на край дивана. На удивление, я выспалась. Может, валериана подействовала, а может — вечерняя прогулка и морской воздух. Тревога еще не проснулась, и я подумала, что неплохо бы сохранить это состояние, пока погадаю.

— Давай, скорее, иди умываться, — торопила меня подруга.

Переодевшись в платье, я сложила диван и сунулась за ширму, где стоял поддон. Таня слила мне воду из ковшика. Я умылась, здесь же и зубы почистила. Даже не знаю, где условия лучше — тут или у нас в склепе. Водопровода тут нет, канализация не подведена. Под поддоном стоит тазик, который нужно выносить после того, как помоешься.

— Волосы не заплетай, — посоветовала Таня. — Так солиднее. У всех ведьм они длинные, правда, мне казалось, что ведьмы — брюнетки. Но ты ж у нас добрая, потому, наверно и так сойдет.

Глянув в зеркало, я припудрила синяк, точнее, уже зеленяк, прикрыла волосами — в полумраке не видно, хорошо.

Стараясь не слушать тарахтение подруги, расстелила на стол красную ткань и подготовила спички для свечек. Болванчик, тут-тук! Ты мне сегодня очень нужен. Вот так всегда: мандраж есть, болвана нет.

В дверь постучали. Подруга заметалась по комнате, расставляя все по местам и заталкивая в шкаф неубранную вовремя одежду.

После повторного стука Таня наконец открыла и, пропуская гостью, ретировалась, уже зная, что я ее попрошу удалиться.

В комнату, скривив лицо, вошла худая пожилая женщина в аккуратных очках для зрения. Ее темные волосы без единой сединки, были так плотно собраны в гульку, что казалось, у нее подтяжка кожи. Не снимая лакированных босоножек на шпильках, она протопала прямо к столу. Почему-то мне захотелось встать и выйти — недобрый знак.

Не дожидаясь приглашения, она отодвинула стул и небрежно уселась напротив, внимательно изучая меня.

— Такая юная и уже способная? — хмыкнула женщина, переключившись на свой идеальный маникюр.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, понимая, что до приветствия она не снизойдет, и зажгла свечи. — Это вам потом судить.

Наградив меня колючим ледяным взглядом, она молчала, словно выжидая, что я сама выдам все ее проблемы. А, в принципе, попробую.

Взяв в руки колоду, я перемешала карты и вытащила три.

Мужчина, ребенок, любовь.

В голове прозвучало: «Сын». Ладно, рискнем

— Вы пришли по любовным делам вашего сына, — сказала я и подождала ее реакции.

Брови женщины взлетели вверх и лицо вытянулось — я попала в цель.

— Интересно, — проговорила она. — Допустим.

Она снова надела на себя маску скептицизма и уставилась на дрожащий огонек свечи.

Какая гнусная особа. Интересно, если мне неприятен человек, я могу его послать и закончить прием? Или, если ко мне уже пришел кто-то — хоть вор, хоть убийца, я должна ему помочь? Выслушать, как священник на исповеди, еще и сохранить все в тайне. Ответа не последовало.

— А я как могу помочь? — спросила я в лоб.

Женщина скорчила такую гримасу, словно перед ней сидела не девочка со способностями, а вонючая бомжиха из подворотни.

— Расклад сделай, что и как. К тебе зачем люди ходят? — процедила она сквозь зубы.

Во мне поднималась волна гнева. Наверное, я так на нее посмотрела, что, испугавшись ведьмовского проклятия, она добавила «пожалуйста», но голос при этом остался такой же колючий.

Разложив карты в три ряда по семь в каждом, я сверху вниз внимательно просмотрела каждую картинку.

Деньги, деньги, сын, злость, молодая девушка, магия… Все перемешано и ничего не понятно. Закрыв глаза, я попыталась сконцентрироваться.

— У вас один сын. Уже взрослый, и вся ваша жизнь вертится вокруг него. Вы вложили в него всю себя и огромное количество средств. А он… влюбился? — я подняла на нее глаза, женщина внимательно слушала, периодически кивая. — Вы хотите узнать, любит ли его избранница? Достойная ли она партия?

Лицо женщины снова перекосилось от неприязни.

— Допустим.

— Как сына зовут? — спросила я, ожидая ответа что-то вроде «ты ж ведьма, сама должна знать».

— Слава… Мечеслав, — проговорила она с отвратительной сладостью в голосе.

Меня затошнило. Не знаю, что я увижу на картах, но заранее хотелось сказать этой бедной девочке: «Спасайся! Беги!»

Собрав карты со стола, я перетасовала их и, достав три карты, спросила:

— Достойную ли девушку выбрал Слава.

Любовь, верность, удача.

— Все карты хорошие, — указала я на стол. — Ваш сын не ошибся.

Моя клиентка от этих слов аж на стуле подпрыгнула и схватила меня за руку.

Перед глазами все поплыло, показалось, что меня затягивает в черную воронку, и я не могу удержаться. Яркий свет, потом оказывается, что я сижу на кухне и пью чай. Стоп, не я. В черном стекле я вижу молодую девушку — пухленькую, с пышными волосами и смешным курносым носиком. Я люблю, очень люблю. Эта любовь наполняет всю меня, и я готова терпеть — унижение, боль, насмешки. В кухню заходит женщина — та, которая пришла сейчас на прием. Ее лицо перекошено от ненависти. Молча вырывает чашку из моих рук и выплескивает прямо на меня. Горячий чай обжигает грудь, я вскакиваю. Мне обидно, не понимаю, за что она со мной так? Я все стараюсь делать, во всем помочь, а Слава для меня — вообще центр Вселенной. И так больно, что некому пожаловаться… Я абсолютно одна.

Сквозь видение пробивается голос женщины, сжимающей мою руку.

— Я хорошо заплачу, сделай, чтоб она исчезла. Пусть он ее забудет, — я вздрогнула и вынырнула в реальность.

— Уберите руку, — приказала я, отдергивая ладонь. — Вас случайно не Алла зовут?

Она шарахнулась от меня, не ожидая такой реакции, и покачала головой.

— Нет, я — Любовь. Любовь Геннадиевна.

Мне стало смешно.

— Так почему ж вы, Любовь, так ненавидите свою потенциальную невестку? Что она вам сделала? Она искренне любит вашего Славика, что вам надо?

Любовь с вызовом уставилась на меня.

— Мне лучше знать, кто подойдет моему Славику. В нем столько моих сил, что я не допущу, чтоб он ушел от меня к какой-то пигалице! Бесприданнице без рода и племени. Он ее из детдома подобрал! Кто знает, какие там гены? Кого она ему родит? Алкашей? Проституток?

Она открыла сумочку, достала купюру и, потянувшись ко мне, вложила мне в ладонь.

— Я знаю, ты сможешь. Сделай так, чтобы ее не стало.

Не знаю, что на меня нашло, но я встала со стула, опершись на стол обеими руками, наклонилась к ней и прошипела, сама испугавшись своего голоса:

— Убирайтесь вон!

Женщина опешила и не сдвинулась с места.

— Не поняла? Что ты сказала? — ошалела от моей реакции Любовь Геннадиевна.

— Вон отсюда! — заорала я, бросая ей в лицо деньги. — Проваливайте со своими просьбами подальше! Я никогда не стану делать ничего подобного, вы меня услышали? Дверь вон там!

Погасив свечи, я собрала карты и сложила их в мешочек.

Побагровев от злости, женщина встала, громыхнув стулом и зло бросила мне на прощание:

— Малолетняя шарлатанка! Я разнесу по всей округе слух, что ты — бездарная малолетка, выманивающая деньги.

Виляя сухим задом, она вышла, так хлопнув дверью, что портрет Таниного отца зашатался на стене.

Вот она — мамина конкурентка по мерзости! Только в возрасте, и красотой уступает. И ситуации зеркальные, только у нас жених, а тут — невеста. Это ж и мать, возможно, так по бабкам ходит, чтоб нас со свету изжить? Хотя нет, мне кажется, у нее другие методы.

В комнату влетела испуганная Таня.

— Алена, что стряслось? Она так промчалась мимо, что меня чуть ветром не сдуло. Ты ей ничего не смогла сказать?

— Смогла.

— Что ж тогда сказала-то?

Я усмехнулась, вспоминая перекошенное лицо женщины.

— Пошла вон.

Таня раскрыла рот от удивления.

— Это ты мне или…?

— Это я ей сказала. Я выгнала ее, — абсолютно спокойно поведала я.

Таня почесала затылок и молча опустилась на стул.

— И что теперь? Так разве можно? А деньги?

— Я не взяла от нее деньги. Она попросила меня сделать то, что я не умею и не буду. Вот и все.

— Так, а выгонять-то зачем? — не унималась подруга, явно сокрушаясь, что осталась без прибыли.

— Потому что она — тварь. Все. Разговор исчерпан.

Взяв графин, я налила себе стакан воды и залпом выпила. Подруга открыла рот, собираясь что-то сказать, но, махнув рукой, замолчала.

Чудное утро, ничего не скажешь. Что день грядущий нам готовит? Зато злость дает сил и гасит волнение. Это чувство ново для меня. В прошлой жизни я расстраивалась, рыдала, могла психануть, но чтоб меня вот так накрывало… Никогда.

Надо ли начинать следить за новостями? На всякий случай лучше телевизор включить, пусть работает фоном.

— Танюш, — обратилась я к притихшей подруге. — Включи, пожалуйста, телевизор.

— Зачем? — сразу не поняла она.

— Новости посмотрим. Только российские каналы включай.

Таня нервно вздохнула и пошла включать старенький Funai. Хотя, может и не старенький, просто я никак не могла отвыкнуть от того, что пора плазм на полстены еще не наступила. В пульте сели батарейки, потому Тане пришлось включать вручную.

Она вдавила кнопку включения. По кинескопу пробежали всполохи, послышался треск, экран засыпало «снегом», а из динамиков раздалось свирепое эфирное шипение.

— Твою же мать! — выругалась Таня, судорожно тыкая пальцем в потертые кнопки под экраном, чтобы убавить громкость. — Опять все сбилось. Мамин хахаль на днях футбол пытался поймать, всю антенну перекрутил к чертям.

Сверху телевизора на кружевной салфеточке стояло очередное техническое чудо эпохи — небольшая черная комнатная антенна с двумя длинными серебристыми «рогами» и круглой рамкой посередине.

Таня с раздражением щелкнула на первую кнопку. Вместо ОРТ по экрану поползли широкие серые полосы, сквозь которые едва различимыми призраками угадывались силуэты дикторов. Звук булькал, хрипел и тонул в шуме помех, будто сигнал пробивался к нам с инопланетного корабля.

— Так, не дышать, — скомандовала Таня самой себе и взялась за усы антенны.

Она потянула за один, потом за второй, вытянув их почти на метр прямо к потолку, приподняла антенну и начала вращать ее в воздухе.

— Есть что-нибудь? — спросила она у меня, не оборачиваясь.

— Полосы пошли быстрее, — отозвалась я, глядя, как меняются помехи на экране.

— А сейчас? — Таня наклонила левый «рог» под углом в сорок пять градусов и сама неестественно изогнулась, отставив ногу назад.

Внезапно шипение стихло, сквозь рябь прорезался четкий голос ведущего, а мутное серое марево сложилось в узнаваемую студию.

— О, есть! Стой, не двигайся! — крикнула я.

Таня замерла в позе цапли, держась рукой за кончик антенны. Но стоило ей сделать неосторожный шаг назад, как экран тут же пошел крупной рябью, изображение исказилось, задрожало и снова утонуло в помехах.

— Ну конечно, — с тоской вздохнула подруга. — Ты человек-проводник, Танечка, без тебя телик не пашет.

— Ну и поза, — не сдержавшись, хмыкнула я. — Останькинская телебашня!

— Заткнись, — не разжимая губ и стараясь не шевелить челюстью, простонала Таня. — Скажи спасибо… я сейчас для общего дела стараюсь.

Простояв так еще полминуты, она раздраженно вернула антенну на место, подкрутила маленькое ребристое колесико точной подстройки на ее корпусе, поправила проводок со штекером, болтающийся в гнезде, прижав его лежащим рядом журналом «Лиза».

Картинка дрогнула, неохотно выровнялась, оставив лишь сетку мелких помех, но звук наконец стал чистым и ясным.

Боясь потревожить капризный эфир российского телевидения, подруга сползла на пол прямо перед экраном.

Подавшись вперед, я впилась взглядом в телевизор. Начинался утренний выпуск новостей.

С безупречной дикцией диктор зачитал короткую сводку из Чечни, бодрый репортаж о битве за урожай на Кубани, пару слов о встрече в Кремле. Следом пустили спортивные новости и прогноз погоды — по всему югу обещали изнуряющую жару.

Про «Курск» ни единого слова, словно и не было никаких учений.

Наверное, просто не время. Придется ждать вечера.

Облегченно выдохнув, Таня потянулась выключать телевизор.

— Не выключай! Пусть работает, — остановила ее я. — А то опять придется полгода настраивать. Мы не должны пока расслабляться, день только начался.

Таня повиновалась и сникла.

Взглянув на часы, я вспомнила, что у меня сегодня занятие, и том, что я еще ничего не ела. Снова получу нагоняй от Екатерина Владимировны.

— Танюш, есть что съесть? — поинтересовалась я.

— Ща, найдем что-то, — подруга открыла холодильник, достала оставшийся со вчера пирог и выложила на стол.

Нужно будет на обратном пути что-то купить, а то людей объедаю, как-то неудобно. Еще и заработать Тане не дала, выгнала клиентку.

— Я сейчас сгоняю на вокал, — предупредила подругу я, дожевывая пирог. — Тебе задание — следи за новостями.

— Ты меня решила бросить? — сжалась подруга. — Я со страха помру.

— Думаю, до вечера мы новостей не дождемся, — попыталась успокоить я Таню. — Часик, и я вернусь.

Таня кивнула и сжала чашку.

— Алена, а что будет, если… если случится что-то? Ну… с Эдиком?

Нервно сглотнув, я попыталась не поддаться тревоге.

— Давай не будем о плохом раньше времени. Будем надеяться на лучшее.

Я накрыла ладонью руку подруги — она была ледяная.

— Вместе мы — сила, помни, — сказала я, и сжала ее пальцы, затем встала и направилась к выходу.

Подруга вскочила с места и бросилась мне на шею.

— Лёсь, я тебя так люблю… Ближе тебя у меня нет никого. Давай поклянемся, что всегда будем дружить, что бы ни случилось и как бы нас не разбросала судьба?

Я кивнула и погладила ее по спине. Все-таки какие детские клятвы милые! Такие искренние и чистые, жаль, что почти все они разбиваются о скалу взрослых неурядиц.

Выйдя, я поспешила на вокал. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, пропевала про себя романс. Так я даже не заметила, как оказалась у заветной двери и любимой преподавательницы.

Как обычно, Екатерина Владимировна открыла с улыбкой, пропуская меня в коридор и подставляя пушистые тапочки.

— Здравствуй, Алена. Как дела?

— Все хорошо, спасибо, — проговорила я и закашлялась.

Екатерина Владимировна помрачнела, но промолчала. Мы прошли к инструменту, выполнив несколько упражнений на дыхание, приступили к распевкам.

Взяв первую ноту, я испугалась своего голоса — страшный клекот с бульканьем и хрипом. Я снова закашлялась и извинилась.

— Ну кто ж ходит на занятие больной? — пожурила меня женщина.

— Нет, я не болею. Я на концерте была… — виновато оправдалась я.

— Так, — в голосе Екатерины Владимировне зазвучали стальные нотки. — То есть, ты так кричала, что голос сел?

Молча кивнув, я опустила взгляд. Хорошо, хоть слух восстановился, а то вчера весь день словно вата в ушах была.

— А теперь послушай, — сказала она, закрывая крышку инструмента. — Если ты так несерьезно будешь относится к нашей работе, я прекращу занятия.

— Простите, я, правда, не подумала. Просто мечтала попасть на этот концерт всю жизнь… — попыталась объясниться я.

— Я все понимаю, — немного смягчилась Екатерина Владимировна. — Но послушай меня внимательно, повторять больше не буду. Вокал, если, конечно, ты хочешь петь профессионально — это огромный труд, ради результата придется от многого отказаться. Например, от газировки и семечек, а также от мороженого и шоколада. Нельзя есть соленое и острое, все, что может навредить голосовым связкам. Голос — очень хрупкий инструмент, если повредить его, он не восстановится, понимаешь? А ты орешь на концерте. Мне, правда, обидно…

Никогда в жизни мне не было так стыдно. Пообещав, что впредь буду дружить с головой и думать, что делаю, я ушла, так и не позанимавшись. Я повредила связки, теперь непонятно, когда можно будет петь.

Что-то начало дня мне категорически не нравится. Зайду-ка домой, расскажу отцу про вакансию в «Белом льве» и вернусь к Тане ждать новостей.