Глава 5 · Вы буйный? Я бездомный

Разлепив веки, сначала я не поняла, где нахожусь. Вполне можно было подумать, что в аду: Жужа раскалилась от палящего солнца, словно духовка. Приоткрытые окна не спасали, солнце беспощадно жарило, несмотря на то, что еще высоко не поднялось.

Папы в машине не оказалось. Попытавшись пошевелиться, я поняла, что все тело затекло после сна в неудобной позе. А еще, что один глаз так полностью и не открылся. Я заглянула в зеркало заднего вида. Щека припухла, и под глазом красовался здоровенный фингал. Красота! Закралась мысль, а не пойти ли мне в милицию и снять побои? Потом поняла, что буду терпеть унизительную процедуру освидетельствования, в душе будут ковыряться грязными пальцами, а дело спустят на тормозах. Ведь мать моя — не алкашка, не бичиха, а уважаемый человек. Мужья забивали жен до полусмерти, и то списывали на домашние разборки.

Невозможно хотелось пить. Отыскав под сиденьем бутылку с остатками воды, я открыла ее и сделала глоток — горячая, никакого удовольствия…

Чего это я разнылась? Ерунда! Главное, мы вырвались из дома, а все остальное можно перетерпеть.

Выйдя из машины, я немного размялась, расчесалась, выпустив прядь волос так, чтобы спрятать фингал под глазом. Переодевшись в машине в купальник, я взяла полотенце, закрыла Жужу и спустилась к морю. Недалеко от волнореза, на полотенце в позе эмбриона, спал папа. Отдыхающие еще не нахлынули, пляж был пустой, только несколько пожилых пар расположились по другую сторону волнореза.

Я постелила полотенце рядом с отцом и спустилась к морю. Море ласково погладило мои щиколотки. Погружаясь глубже в воду, я с каждым шагом чувствовала, как жар и отвратительная липкость растворяются в волнах. Море обняло меня, остудило, и сразу стало легче дышать. Неизвестно, когда получится принять душ, потому ловим момент. Еще шаг в глубину, и я нырнула, вода сомкнулась надо мной, и на мгновенье мир исчез, оставив лишь шуршание камней в на дне и танцующие солнечные блики. Вынырнув, я перевернулась на спину и закрыла глаза, слушая убаюкивающий шелест прибоя.

Достаточно охладившись, я развернулась и поплыла к берегу. Там, уже проснувшись, папа сидел у самой кромки воды и завтракал сигаретой, выпуская струйками дым. Поплыв к нему поближе, я задержалась на мелководье, позволяя волнам еще немного со мной поиграть. Папа взглянул на меня и ахнул.

— Алена! У тебя синяк! — Он виновато отвел глаза и затянулся сигаретой. — Это точно страшный сон.

— Все нормально, шрамы, заработанные в бою, украшают, — попыталась свести все в шутку я.

Докурив, папа кинулся закрывать машину, но я спокойно протянула ему ключ.

— Не волнуйся, все под контролем, — улыбнулась я.

— Не понимаю, когда ты успела настолько повзрослеть, — покачал головой папа, — надо придумать, где мы остановимся. Сейчас поедем к Аркадию Ивановичу, его дача в Васильевке должна быть свободна, думаю, он не откажет.

— У меня же сегодня вокал! — опомнилась я. — Пойду узнаю, который час.

Вылезши из воды, я вытерлась полотенцем и направилась к расположившейся неподалеку семье.

Подойдя ближе, поинтересовалась который час. Мужчина полез в рюкзак, достал часы и ответил:

— Десять минут десятого.

Поблагодарив его, я вернулась к папе.

— Уже начало десятого, надо собираться, пока доедем, как раз будет двенадцать.

— Как ты в таком виде пойдешь? Что ты скажешь? — разволновался отец.

— Папа, скажу, как есть. Я ничего скрывать не намерена, — отрезала я. — Потому что мать уже несет в массы свою версию произошедшего, где мы с тобой — исчадия ада.

— Не наговаривай! — возразил отец.

— Да открой ты глаза! — разозлилась я, но развивать тему не стала, чтобы не поссориться с ним.

Папа вздохнул, поднялся, свернул полотенце и собрался к машине.

— Не окунешься? — поинтересовалась я.

— Я ночью купался, даже замерз, — признался он, — надо ехать, да и что-то съесть не помешало бы.

Поднявшись к Жуже, мы открыли ее и распахнули все дверцы, чтоб хоть как-то охладить салон.

Сняв купальник и переодевшись в шорты и майку — единственное, что имело более-менее выглаженный вид, я поняла, что ужасно голодна. Мой желудок протяжно взвыл, ему откликнулся папин. Переглянувшись, мы рассмеялись.

— Да уж, — заметил папа, — чаем сыт не будешь. Поехали, здесь на площади магазинчик должен быть. Садись ко мне вперед, здесь не так жарко, — предложил он, усаживаясь за руль.

С радостью согласившись, я села, захлопнув дверцу, и мы поехали.

Как папа и сказал, на небольшой площади возле санатория расположился магазин. Магазин, конечно, громко сказано, скорее большой ларек, сделанный из вагончика. Первое, что мы ощутили, зайди внутрь — удушающий запах чего-то протухшего. Хорошая реклама, ничего не скажешь.

Я уловила растерянный взгляд отца: вроде и есть хочется, а страшно.

Толстая продавщица не шелохнулась. Казалось, только повернула к нам один глаз, как хамелелон.

— Папа, давай возьмем по булочке, плавленый сырок и воду, остальное — в городе, — предложила я, доставая из рюкзака деньги.

Повторив мою просьбу продавщице, протянул ей деньги, заботливо вложенные мной ему в руку, и мы вышли на свежий воздух.

— Да уж, как бы после таких яств в инфекционку не загреметь, — сказал папа, открывая бутылку.

— Ну, зато вопрос с жильем решится, — пошутила я, разламывая сырок на две части. — А вообще булочки и вода не протухнут, а плавленный сырок настолько химозный, что не разлагается неделями, и его даже муравьи не едят.

Сев на лавочку в тени разросшегося инжира, мы позавтракали. Папа держался молодцом. Хотя ему не привыкать питаться подножным кормом.

— Ну все, поехали дальше? — спросил папа и заботливо открыл дверцу, приглашая меня в салон.

Спустя пять минут мы выехали на трассу, держа курс на Ялту.

Друг отца, Аркадий Иванович жил в десятом микрорайоне — большом спальном районе Ялты на верхотуре. Его я хорошо помнила: огромный мужчина, косая сажень в плечах, с густой черной шевелюрой и такой же бородой. Работал он с отцом, только преподавал не фортепиано, а гитару. По вечерам подрабатывал по ресторанам и барам, бывало, даже играл на набережной, не столько ради денег, сколько для удовольствия — он очень любил внимание. Мне он всегда казался папиным антиподом: веселый, громкий и уверенный в себе. Настолько громкий, что маленькой я его боялась.

Подъехав к его дому и заглушив мотор, папа обратился ко мне:

— Алена, ему про маму не говори, хорошо. Просто он мне потом всю жизнь будет вспоминать. Хотя как тут не скажешь, если мы пожить просимся? Совсем я уже рехнулся, — сбивчиво тараторил папа.

Надо срочно сделать из груши для битья мужчину. Все-таки у меня матереть выходит быстрее, чем у него.

— Хоть бы он дома был, — сам себе проговорил папа.

— А почему ты ему не позвонил? Можно было таксофон найти.

— Я не помню его номера, у меня в блокноте записан. Впопыхах забыл его, — сетовал папа.

Подниматься в квартиру не пришлось, Аркадий Иванович сам шагал к нам на встречу, ведя на поводке черного французского бульдога, хрюкающего от жары.

— Какие люди в Голливуде! — громыхнул его низкий бас. — Неужели сам Всеволод собственной персоной!

Пожав папе руку, мужчина заглянул в машину.

— О, принцесса, привет! И ты тут. Сто-о-п, а это что такое? — спросил он, сунул руку в окошко, убирая с моего лица волосы. — В каком бою заработала?

— В неравном поединке с матерью, — честно призналась я.

Аркадий Иванович уставился на отца, смотрящего куда-то вдаль.

— Сева, Алла там совсем с катушек слетела? Пусть студентов своих мутузит. Не знаю, как ты терпишь ее, была б у меня такая жена, я б уже сидел, — гневно прогремел папин друг.

Папа взглядом попросил его перестать.

— Не хочу об этом. Аркаш, тут такое дело. Мы из дома ушли, ну, ты понимаешь…

Аркадий Иванович сдвинул брови.

— Вы ушли или вас ушли?

— Мы ушли, — ответила я.

Мужчина почесал затылок.

— Во дела… А оно и к лучшему, может, хоть бабу нормальную себе найдешь! — выдал он, присаживаясь на корточки около своего бульдога.

Папа пригвоздил его взглядом к стенке, но успокоился и продолжил:

— Скажи, мы не могли б с Аленой у тебя на даче перекантоваться, пока жилье найдем? Не хочется больше в машине ночевать.

Аркадий Иванович, тискающий своего хрюкающего питомца, поднял голову и посмотрел на папу.

— Сева, я б с радостью. Но к Лиде мама приехала, я не смог ее терпеть все лето с нами в квартире и отселил туда… Потому увы, вынужден отказать.

Папа совсем сник.

— Я понимаю, ладно, тогда мы дальше поехали, будем надеяться, нам повезет.

Аркадий Иванович поднялся, пожал папе руку и козырнув мне на прощание, добавил:

— Газету купи, «Ялту КиК». Там проскакивают объявления, — напоследок посоветовал он, — Давай, удачи! — Он сцепил руки и потряс ими в воздухе.

Сев в машину, папа проводил друга взглядом и устало посмотрел на меня.

— Не выгорело…

— Ну, ничего, давай, правда, газету купим, посмотрим, — подбодрила я папу, похлопав по плечу.

— Да что ты в сезон найдешь? — жалобно проговорил он.

Так и подмывало спросить у карт, получится ли найти квартиру, но папа был рядом.

Часы на машинной панели показывали почти одиннадцать. Пока доедем, пока газету купим, уже и на занятие надо бежать. Папа нажал на газ и Жужа повезла на поиски жилья.

— Пап, давай купим газету, и пока я буду на занятии, ты выпиши телефоны. Когда вернусь, позвоним, — дала наставление я, понимая, что я морально намного старше.

Отец молча кивнул, глядя на дорогу красными от недосыпа глазами. По пути мы заехали на заправку, отцу было жутко неудобно брать у меня деньги, но другого варианта не оставалось. Насытившись, Жужа побежала быстрее и бодрее.

Мы как раз выруливали с заправки, когда на дорогу выскочил гаишник и, потрясая жезлом, приказал нам остановиться.

— Чур меня! — Отец вздрогнул от неожиданности и плавно съехал на обочину.

Несмотря на весьма солидные размеры, повелитель полосатого жезла подлетел к нам со скоростью гепарда и представился, просовывая щекастое красное лицо прямо в открытое окно машины, принюхиваясь.

— Старший лейтенант Шматько, ваши документы!

Отец молча протянул права и техпаспорт. Гаишник долго их разглядывал, водя толстым розовым пальцем по строчкам, потом поднял глаза, прищурился, еще раз принюхался и спросил:

— Техосмотр есть?

Папа бросил на него усталый взгляд и мотнул головой в сторону лобового стекла, где в правом верхнем углу был приклеен талон о его недавнем прохождении. Жезлоносец не унимался, не желая верить в то, что останется без наживы.

— Глаза почему красные? Употребляли?

— Употреблял чай, — возразил отец, — могу подышать в трубочку.

— А ребенку сколько лет? — гаишник ткнул на меня пальцем.

— Пятнадцать. Свидетельство о рождении показать? — отец старался держаться невозмутимым, а меня гаишник начинал раздражать.

Он цеплялся к каждой мелочи, тянул время, гадая, как бы выжать из ситуации хоть пару гривен.

— Все в порядке, товарищ инспектор? — спросил отец, получив документы назад. — Можем ехать?

Гаишник еще секунду постоял, думая, не прицепиться ли ещё к чему-нибудь, потом разочарованно вздохнул и махнул жезлом:

— Езжайте. Только аккуратнее.

Жужа, завелась с ворчливым рычанием, словно негодуя от того, что ее облапали грязные руки, и мы поехали дальше. А в зеркале заднего вида еще долго виднелась обрюзгшая фигура гаишника.

— Думаю, сегодня нам счастья не видать, — констатировал папа, поглядывая в зеркало, — встретить гаишника на пути — хуже, чем черного кота.

Доехав к дому Екатерины Владимировны, папа высадил меня, а сам отправился на рынок за газетой. Поднимаясь по лестнице, я думала только об одном — лишь бы он не заехал домой и не остался там. Странное дело, обычно дети мечтают, чтобы родители помирились и жили долго и счастливо, а для меня это самый ужасный кошмар.

Дойдя до уже знакомой двери, я нажала на кнопку звонка. Замок щелкнул, и дверь открыла улыбающаяся Екатерина Владимировна.

— Аленушка, здравствуй, — проговорила она, заметила мой фингал, и улыбка исчезла, радость уступила место удивлению, перемешанному с ужасом, — заходи.

Она отошла, пропуская меня в квартиру. Все-таки какая деликатная женщина! Не лезет в душу, ждет подходящего момента.

Обув уже полюбившиеся тапочки, я протопала в зал к пианино. Заметила, что коллекция статуэток пополнилась фарфоровым слоником.

Женщина, поправив платье, села за инструмент, положила руки на крышку и взглянула на меня.

— Прости, могу я поинтересоваться, что случилось? — осторожно спросила она.

— Меня ударила мама, — хладнокровно произнесла я.

Екатерина Владимировна ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Господи, только не говори, что это из-за наших занятий.

Я повертела головой.

— Нет, что вы. Наши занятие ни при чем. Просто я попала под горячую руку.

Сейчас я твердо знала, что не стану молчать и тем более — выгораживать мать. Я разнесу по всей Ялте, что она, выдающийся педагог, лупит свою дочь до синяков. Чтоб впредь неповадно было.

Екатерина Владимировна на пару секунд замешкалась, словно думала, говорить ли ей то, что собиралась.

— Алена, дело в том, что она мне звонила…

Вот так номер! Становится интересно. Женщина продолжила:

— Она вежливо попросила меня не заниматься с тобой, ссылаясь на то, что у тебя и так нет времени на занятия по фортепиано, и что вокал тебе не нужен, ты просто тратишь мое и свое время.

— Екатерина Владимировна, я надеюсь, вы так не считаете? — проговорила я, убирая с лица волосы, — очень прошу, не отказывайте мне в занятиях. Я все равно ушла из дома.

Глаза женщины распахнулись от удивления.

— Как это ушла? Куда? Одна?

— Нет, с папой. Он встал на мою защиту.

Нервно сглотнув, Екатерина Владимировна открыла крышку и сыграла трезвучие.

— Ужас какой-то… Давай начнем?

Я кивнула.

— Дышать училась? — поинтересовалась Екатерина Владимировна.

— Да, но не всегда получается, — честно призналась я.

— Вдыхай, — она положила руку мне на живот.

Я сделала вдох и задержала дыхание. Получилось с первого раза. Меня похвалили, и мы начали распеваться. Сил не было совсем, голос срывался и дрожал. Промучив меня минут десять, Екатерина Владимировна не выдержала.

— Алена, ну так не годится. Вообще ничего не получается. Ты сегодня спала вообще? Кушала?

— Мы ночевали в машине, — смотря в пол, призналась я, — а есть я не хочу, просто не выспалась, наверно.

Она вздохнула и взяла меня за руку.

— Девочка моя, нельзя в таком состоянии заниматься, понимаешь? Можно даже голос сорвать. Для вокала нужна энергия. Потому за час до занятий обязательно нужно поесть и перед уроком нормально выспаться. У нас сегодня ничего не получится.

Я разочарованно опустила голову.

— Я поняла…

— А сегодня вы куда? — спросила Екатерина Владимировна.

— Попробуем найти жилье. Если не получится — снова останемся в машине. Но домой я под дулом автомата не пойду.

Женщина сжала мою руку, немного подумала и предложила:

— Алена, муж мой уехал на пару дней к маме, если ничего не найдете, приходите сегодня ко мне. И возражения не принимаются, я все понимаю.

Она встала, притянула меня к себе и обняла. Почему чужие люди относятся ко мне лучше родной матери? Если она так меня не хотела, почему не оставила в роддоме? Бабушке, в конце-концов не отдала? Все равно, со слов отца, он мной больше занимался, откуда столько ненависти? Боялась осуждения? Даже если она меня не хотела, неужели нельзя ко мне относиться просто, как к мебели, без презрения и постоянных упреков?

Екатерина Владимировна разжала объятия, и мы прошли в коридор.

— Если сегодня получится выспаться, жду тебя завтра, — сказала Екатерина Владимировна, открывая замок на двери.

Еще раз напомнив, что будет рада нас приютить, она открыла дверь, выпуская меня в подъезд.

Спустившись во двор, я встретила подъезжающего к подъезду папу. Слава Богу, мои страхи не оправдались — домой он не заглядывал. Припарковавшись прямо около меня, он выглянул в окно и удивленно спросил.

— А чего так рано?

— Голос не выспался, — грустно сказала я, садясь в машину, — купил?

Повернувшись, он взял с заднего сиденья газету и протянул мне.

— Вот, смотри, выписывай. Покурю пока.

Достав из рюкзака блокнот и ручку, я изучила предложения, которые могли нам подойти. Да уж, негусто. Итого всего три варианта — один в Васильевке, второй у домика Чехова и третий здесь, недалеко от автовокзала. Конечно, не квартиры, а комнаты, но временно перекантоваться можно. Выписав телефоны и адреса в блокнот, я протянула его папе.

— Позвонишь?

— Конечно, поехали к укртелекому, тут нет таксофонов.

Хоть бы нам сегодня повезло!