Глава 9 · Новая жизнь

Выйдя из подъезда, папа направился к Жуже, но я его остановила.

— Папуль, давай пешком прогуляемся? — предложила я.

Он ведь очень мало двигается: диван, телевизор, машина. Об этом не пишут прямо, но гиподинамия — первопричина многих случаев ранней смертности.

Папа нехотя согласился. Я взяла его под руку, и, свернув на тенистую тихую улочку, параллельную автомобильной трассе, мы отправились смотреть жильё.

— Папа, я у тебя никогда не спрашивала, почему ты решил стать музыкантом? — поинтересовалась я, понимая, что отца нужно как-то расшевелить.

— На самом деле в детстве мне хотелось другого, — мечтательно проговорил папа, — наверно, как многим мальчишкам.

— Неужели ты хотел быть военным? — искренне удивилась я. Ну, не представлялся он мне в этой роли! Однако мамины приказы он выполнял безукоризненно и беспрекословно.

— Не угадала. Я грезил о море. Мечтал стать моряком. Корабли были моей слабостью. Я вырезал их из дерева, делал из бумаги, из консервных банок. Ходил на речку и пускал их по течению, представляя, что когда-то мой кораблик доплывёт до моря.

— А почему не осуществил мечту?

Папа грустно улыбнулся.

— Алёна, ну ты же была в Лунино? Какая там мореходка? Музыка была моей второй любовью. Сначала я пошёл в музыкальную школу учиться играть на баяне, а вторым музыкальным инструментом у меня было фортепиано. Я заходил в класс и играл, играл и не мог насытиться. Тогда мой преподаватель разглядел во мне талант и начал готовить в музучилище. Конкурсы, концерты… Но мечта о море меня не покидала. Я мог поступить в Пензе, меня вообще взяли бы без вступительных, но я выбрал Крым и поехал в Симферополь. Моря, конечно, там не было, но до него всегда можно было добраться.

— А с матерью как вы познакомились? — спросила я и, не в силах скрыть неприязнь, скривилась на слове «матерью».

Папа посмотрел на меня с долей осуждения.

— Дочь, я понимаю, ты сейчас обижена, но, мне кажется, нельзя с таким тоном… Она твоя мама.

Тут мне ответить нечего. «Когда-то я всё тебе расскажу, папа, а пока лучше послушаю про твою жизнь».

— Можно я промолчу? — попросила я. — И всё-таки, как вы познакомились?

Хотелось добавить: «Как и когда ты испортил свою жизнь, обрекая себя на ад на земле», — но я сдержалась.

— Мы познакомились ещё в музучилище. Я её сразу заметил: самую красивую и талантливую девушку. Она сначала вообще внимания на меня не обращала. А потом…

«А потом, — мысленно продолжила я, — она выбрала тебя так, как паразит свою жертву: самую удобную и слабую, присосалась и выпила всю твою жизнь, каплю за каплей…»

— … А потом, — продолжил он, — по воле судьбы я попал в Ялту: сначала в филармонию, потом преподавал в педучилище. А мама — коренная ялтинка; отучившись, она вернулась домой. Я добивался её долго, и она, наконец, сдалась, — договорил отец с гордостью.

Ох, папа, папа! Кто там сдался? Какой же ты наивный! Просто не встретила никого более удобного и бесхребетного, чем ты. Как же тебя исцелить-то?

На языке вертелись колкости, и я замолчала, чтобы не сболтнуть лишнего. Пахло кипарисами и лавром. В глаза бросались клетки разнокалиберных заборов, которыми жители сталинок отгородились от внешнего мира. Их дворы поросли бурьяном и дикой порослью вишни, зато нога чужака не ступит туда!

Под зданием администрации бастовала группа тёток; вчитываться в транспаранты я не стала. В подземном переходе на ступеньках ссорились три бомжа. Мы прорвались сквозь толпу, роящуюся на конечных пригородных автобусов, и поднялись на Дражинского мимо продуктового рынка, где мы с Таней часто покупали мороженое. А оттуда свернули на улицу Массандровскую, где толпились колоритные старинные дома с общими дворами, опирающиеся на подпорные стены, где укоренились кустики львиного зева и инжира. Очень похоже на старые улочки Пафоса: средиземноморский колорит с налётом запустения.

Остановились мы возле ржавых ворот — частично железных, частично решётчатых, — где был небрежно написан нужный номер дома.

Ворота мне не понравились: наверняка они прячут от глаз бомжацкий двор, как у Тани. Переглянувшись с отцом, я собралась постучать, но кое-что вспомнила и сказала:

— Па, давай ты будешь общаться, а я — молчать и прятать синяк. Зачем хозяйку смущать? Подумает ещё, что я у тебя неблагополучная или что ты меня бьёшь.

Папа кивнул и постучал недрогнувшей рукой, а я спряталась за его спину.

— Иду-иду! — крикнули женским голосом.

Через несколько минут калитка заскрежетала, жалуясь на жизнь, и к нам вышла хозяйка — пожилая грузная женщина с печальным лицом бассета, седыми волосами, собранными в жиденький хвост. Она огладила чёрный халат с красными розами.

— Добрый день, — поздоровался папа. — Меня зовут Всеволод, это моя дочь Алёна. Мы насчёт комнаты, по рекомендации… — Он запнулся, забыв, как зовут Андрея.

— Андрея, — выручила его я, рассматривая двор и отмечая, что он не захламлён и напоминает бетонный бассейн без воды: в его середине вырос трёхэтажный дом, затенив соседний.

Вот ты какой, дом-колодец!

— Здравствуйте, — просипела женщина простуженным голосом. — Да, он говорил. Сразу предупреждаю: живу рядом, мне нужна тишина и покой. Никаких гулянок, попоек и друзей.

Она пристально посмотрела на папу и продолжила:

— И никаких женщин не приводить!

Папа взорвался:

— Простите, конечно! Какие женщины? У меня — дочь! Мы приличные люди, просто так случилось, что сейчас нуждаемся в жилье.

Услышав про «приличных людей», я сделала вид, что рассматриваю ветхий балкончик, повернувшись к хозяйке здоровой половиной лица.

— Меня зовут Людмила Григорьевна, — не обращая внимания на возмущение отца, продолжила хозяйка. — Пойдёмте, я покажу вам комнату.

Так звали мою классную руководительницу, потому имя запомнилось легко.

Нашим оказался дом, затенённый самостроем.

— Осторожно, не упадите, — предупредила хозяйка и открыла деревянную дверь в цоколе.

Из помещения повеяло прохладой и сыростью, как из подвала.

— Предупреждаю, света нет, — пробурчала Людмила Григорьевна, — газа тоже. Вон, — она кивнула на самострой, — судимся. Совсем страх потерял, видите? Два года меня не было, приезжаю, а тут это! Вот и поотключали всё, только вода есть, зато круглосуточно.

Пригибаясь, мы друг за другом вошли в узкую кухню. Советский гарнитур, довольно бодрый, даже с навесными шкафами, лепился к серой стене. Узкое прямоугольное окошко тянулось на протяжении всей кухни; оно было так высоко, что и не выглянуть. До потолков тут метра четыре.

— Тут туалет, — хозяйка распахнула дверь.

Душевая кабина, белый и относительно чистый унитаз, современный кафель.

— А как ваши квартиранты питаются? — поинтересовался папа с недовольством, заглядывая в чёрную комнату.

— Как? В столовой или в кулинарии. Андрей на работе ест. А вы хотите даром и всё включено? — обрубила женщина.

Папа сдержался, промолчал, и мы вошли в спальню. В открытую дверь проникал свет из кухни, но его было недостаточно, чтобы осветить просторную — квадратов тридцать — комнату. Вдоль стен стояли четыре кровати, у каждой — разнокалиберные тумбочки, представительницы разных поколений: от, наверное, пятидесятых и до наших дней. Две кровати разделял древний перекошенный шкаф. Пораженная изысканностью интерьера, я напоролась на угол исполинского стола прямо у двери и зашипела. Единственным плюсом была прохлада.

Глядя на обескураженного отца, я боялась, что он прямо сейчас убежит и пошлёт хозяйку в пешее эротическое путешествие.

— Пятьдесят гривен? — спросил он, и голос его сочился ядом.

— Да! — кивнула хозяйка.

— Ладно, потерпим, за такие-то деньги.

Он отсчитал полтинник и протянул ей.

— Вот.

Она пересчитала деньги, и брови её взлетели на лоб.

— За одного пятьдесят! — возмутилась она.

— Женщина, это немыслимо — терпеть такие лишения за свои деньги, причём немалые!

Ну всё. Мне показалось, что я слышу свист фанеры над своей головой. Отец схватил меня за руку и потянул за собой.

— Алёна, идём в Васильевку, в ту комнату за семьдесят. Да, далеко, зато там есть где готовить.

И тут до меня дошло, что мой отец, которого я считала неприспособленным к жизни, таким образом сбивает цену! Да грамотно как: дал подержать денежки, забрал их, а хозяйка наживку уже заглотнула. Тем более сезона остался месяц, все официанты, бармены, строители пристроены; она рискует остаться вообще без денег.

— Ладно, сорок пять с человека! — испуганно крикнула она нам в спины.

— Семьдесят, — остановился папа, показывая, что он готов к диалогу.

Сторговались на семидесяти восьми. Папа спросил, так и не вернув ей деньги:

— Когда можно заезжать?

Людмила Григорьевна аж раскраснелась от азарта.

— Хоть сегодня. И да, забыла сказать: курить только во дворе и подальше от моего окна, вот под окном того чёрта, — она кивнула на самострой, — хоть резину жгите. Оплата сразу при заселении; если съезжаете раньше, ничего не возвращаю.

— Понятно, — буркнул папа и поспешил выйти за калитку.

Будет обидно, если мы снимем комнату, отдадим деньги, а он взбрыкнёт, и придётся съезжать. Тогда точно уже не найдём ничего, и придётся спать на пляже.

Выйдя за калитку, папа вострубил, как разъярённый слон:

— Она издевается? Одни требования! Хоть что-то бы сделала для людей, раз деньги берёт. За свой склеп она имеет почти учительскую зарплату! Алёна, это, конечно, ужасно, я не знаю, как мы выдержим. И эта женщина меня раздражает!

— Па, ты красавчик, — улыбнулась я. — За двадцать две гривны ты бился, как лев!

Ничего, папа сменил злость на милость. Наверно, жизнь в таких условиях будет для него полезным опытом.

— Папуль, ради меня, потерпи, пожалуйста! — я сложила руки лодочкой. — Всего месяц, а там мы найдём другое жильё.

— Ну, если вариантов нет, куда деваться, — сказал он вполне благодушно. — Сейчас вещи заберём и приедем. Или, может, ещё переночуем у Екатерины Владимировны?

Желание отца лишний день пожить в комфорте более чем понятно, но стеснять Екатерину Владимировну не хотелось, а после моего припадка с видением вообще стало неудобно: теперь она смотрит на меня, как на больную, и ждёт, когда меня снова скрутит.

— Папуль, а вдруг она кому-то сдаст? И нам снова искать?

Он повесил нос и кивнул.

— Да, ты права. Давай сейчас оплатим, тогда она уже не откажет.

Отсчитав восемьдесят гривен, я протянула их отцу.

— Когда приедем. Сейчас не надо, вдруг ни денег не увидим, ни жилья, и воюй с ней.

— Дожили… Дочь спонсирует отца, — с горечью констатировал он, убирая деньги в сумку. — Сдаётся мне, что большую часть времени мы будем проводить на пляже.

— Зато накупаемся, — пыталась найти плюсы нашего положения я. — Ведь у тебя всегда то времени нет, то жарко, то телевизор надо посмотреть.

При упоминании телевизора папа совсем потух. Надо будет попросить книг у Екатерины Владимировны, хоть во дворе читать будет.

Увидев таксофон, папа зашагал к нему, а подойдя, предложил:

— Алёна, давай позвоним Марине, узнаем, как она?

Протянув ему мелочь, я отошла чуть в сторону, наблюдая, как он крутит телефонный диск. Пару секунд подождав с трубкой возле уха, он поменялся в лице и тихо произнёс:

— Алло, привет. Позови, пожалуйста, Марину.

Ясно, ответила мать, это плохо. Я навострила уши.

— Почему нельзя? — папа начал нервничать. — Алла, я никого не предавал и не бросал! Это ты перешла все границы! Позови Марину… При чём тут это? В отличие от тебя, я никогда не разделял детей, не говори ерунды… Не переживай, не вернёмся.

На этих словах папа так повесил трубку, что таксофон обиженно звякнул. Будто бы забыв обо мне, отец зашагал по аллее, опустился на скамейку.

— Она не хочет, чтобы мы возвращались? — спросила я, остановившись рядом.

Кивнув, отец сжал мою руку.

— Она сказала, что я предал их с Мариной и бросил ради твоего каприза. Какая нелепая чушь!

— Папа, как ты не поймёшь, она просто манипулирует тобой и давит на чувство вины, — попыталась достучаться я до его здравого смысла.

Папа посмотрел на меня так, как пациент — на врача, услышавший о неизлечимой болезни.

— Не понимаю, за что она так со мной, — он запнулся и добавил: — И с тобой…

— Виноваты вы лишь в том, что хочется мне кушать, — процедила я. — А до моего рождения всё было иначе?

Задумавшись, папа достал сигарету и закурил.

— Сложно сказать. Но после твоего рождения становилось всё хуже и хуже. — Он замолчал, испугавшись сказанного.

Наверно, он подумает, что сейчас я начну винить себя во всех бедах. Надо его переубедить.

— Папа, ни ты, ни я ни в чём не виноваты, — я старалась рассуждать, как ребёнок. — Просто она нас не любит.

Разговор зашёл в тупик. Докурив, папа встал, и мы пошагали дальше.

Оставшийся путь до нашего временного уютного пристанища мы преодолели молча; так же без слов поднялись в квартиру.

— Ну как, удачно? — спросила Екатерина Владимировна с порога, затем посмотрела на папу и поняла, что не совсем.

— Да, — ответила я за него. — Сегодня въезжаем. Видели бы вы, как папа сражался за семейный бюджет! И победил.

— Совсем всё плохо? — пропуская нас в кухню, поинтересовалась она, пытаясь по папе определить, расстроен он или зол.

Был и расстроен, и зол, но немного посветлел лицом: моя похвала напомнила, что маленькую победу мы всё-таки одержали, а на двадцать гривен можно скромненько питаться дней десять.

— Почувствуем себя вампирами, — пошутил отец. — Будем жить в темноте и пить кровь хозяйки. Или она нашу, посмотрим.

Так ничего и не поняв, женщина прекратила расспрашивать и обратилась ко мне:

— Аленушка, а ты как себя чувствуешь?

— Вполне хорошо, — бодро ответила я и села за стол.

— Голодными я вас не отпущу. Вот, сварила овощное рагу и пожарила котлеты, — разливая рагу по тарелкам, щебетала Екатерина Владимировна.

Папа засмущался.

— Кать, прости, мы доставили тебе хлопот… Сейчас бы отдыхала, а тут явились…

— Сева, прекрати, мне не в тягость. Ребёнка хоть покормлю нормально, может, в обмороки падать перестанет. Худая, вон, как тростинка, откуда голосу взяться?

Отлично понимая, в чей огород брошен камень, я была ей очень признательна: она тоже пыталась раскрывать папе глаза на то, с кем он живёт.

Пообедав, папа убежал напоследок посмотреть новости, а я ушла в комнату собирать вещи. Ещё нужно принять душ: потом долго не смогу помыться нормально. Надо будет узнать, работают ли в нашем городе бани.

Через час мы с вещами стояли в коридоре.

— Кать, ещё раз от всей души спасибо! — поблагодарил папа подругу.

Подойдя ко мне, она бережно обняла меня, словно боясь сделать мне больно, и прошептала:

— Всё будет хорошо, Аленушка, вы молодцы. Послезавтра на занятии встретимся.

Поблагодарив её, я обулась и покинула квартиру, которая успела мне полюбиться. Спустившись во двор, папа оставил меня сторожить сумки, а сам пошёл подгонять Жужу.

Интересно, сколько нам предстоит переездов, прежде чем мы устроимся? В моей прошлой жизни их было два: первый — в квартиру к Андрею, второй — на Кипр.

Тарахтя и кашляя сизым дымом, подъехала Жужа. Забросив в багажник свой нехитрый скарб, я уселась на переднее сиденье. Доехали мы быстро, припарковались прямо на тротуаре и были обруганы пешеходами, вынужденными обходить нас по проезжей части.

Достав сумки, газовую горелку, чайничек и походный набор столовых приборов, папа выложил всё перед калиткой и полез в машину. Недолго порывшись в бардачке, достал фонарик и протянул мне.

Услышав нас, а может, увидев в окно, калитку распахнула хозяйка.

— Тут парковаться нельзя.

— Вижу, — бросил папа недобро. — Но вещи-то выгрузить можно?

Хозяйка удалилась, мы занесли сумки во двор, отец рассчитался и сказал:

— Тяжёлое не носи, жди меня, пойду искать, где припарковаться.

Людмила Григорьевна вручила мне два ключа — для меня и папы. Понимая, что ожидание может затянуться, потому что парковка в центре города в сезон — отдельный квест, я перенесла вещи, едва не убившись в темноте, глянула на две Андрюхины сумки, наполненные вещами. Те, что он носил, лежали на тумбочке. Как я поняла, его кровать — вот эта, дальняя от входа, отделённая шкафом от другой. Значит, моей будет та, что возле стола. Нет, на той мы будем сидеть, значит, моя — самая неудобная, у выхода.

Глаза постепенно привыкли к темноте, я уселась на свою кровать. С улицы звуки сюда едва долетали, и было слышно, как скрипят и щёлкают древоточцы, поедающие шкаф. Вспомнилась квартира, описанная Достоевским, где дохли чижики. Почувствуй себя на дне жизни! Непривычно, память-то запечатлела просторные кипрские апартаменты. Хоть мы там не жировали, а еле сводили концы с концами, разница была разительной.

Ждать папу я решила во дворе, сев на порог. Как приедет, сбегаю к Тане, обсудим завтрашний «приём».

Папа вернулся через полчаса, взбудораженный и злой.

— Парковаться летом в Ялте — мечта мазохиста! Вообще места нет нигде, караулил у рынка, пока кто-то выедет, чтоб место занять, чуть по морде от армян не получил.

Вспомнив, что забыла попросить у Екатерины Владимировны книгу для папы, я расстроилась. Ладно, на занятии возьму, всё равно скоро стемнеет.

— Папуль, я быстренько к Тане сбегаю, хорошо? Расскажу ей, где меня искать.

Отец кивнул и потянулся за сигаретой, но, заметив вышедшую во двор хозяйку, спрятал пачку в карман, встал и спустился в комнату. Оказывается, есть люди, которые ему не нравятся, — я думала, он лоялен ко всем.

— На ночь калитку закрывайте, — обратилась ко мне хозяйка. — Я папе дам ключи.

— Хорошо, спасибо, — ответила я, закрывая калитку, и побежала к Тане.

Мне открыла наряженная подруга и шагнула ко мне.

— Привет, Лёсь, у нас гости, — скривившись, тихо сказала подруга.

— Мамин? — улыбнулась я.

— И как?

Таня скривилась и пожала плечами.

— Понятно. Завтра всё в силе?

— Да, мама сказала, клиентка подъедет к шести часам. Я подготовлю к этому времени стол, приберу всё.

— Ладно, я пошла, а ты — к гостям. А, совсем забыла, — вспомнила я уже в общем коридоре, — мы к Андрюхе съехали.

— И как? — заинтересовалась Таня.

— Как-нибудь зайдёшь в гости, посмотришь.

— Вот коза! — возмутилась Таня. — Адрес-то хоть какой?

Скрывать его не было смысла, и я сказала, добавив:

— Там ржавая калитка, а номер дома написан, не потеряешься.

По дороге домой я заглянула в магазин и купила чай, сахар, печенье и баночку тушёнки, а в кулинарии — гречневой каши. Особо шиковать мы не имели права — финансы пели романсы. Хорошо хоть горелка есть, можно бомж-пакеты заливать кипятком.

Домой я попала уже затемно, папа меня впустил и уселся на пороге, глядя на небо. Я похвасталась добытым пропитанием и ушла в комнату накрывать на стол. Андрюхи ещё не было. Только я о нём подумала, как скрипнула калитка, и Андрюха пожелал кому-то (папе?) доброго вечера. Я выглянула из темноты: они обменивались рукопожатиями.

— Андрей, — представился парень.

— Всеволод, можно без отчества, — ответил папа, пожимая ему руку. — Алёна, принеси, пожалуйста, горелку, знакомиться будем.

Андрюха замахал руками и выпучил глаза:

— Нет-нет! Я не пью с недавних пор.

Уставившись на него с непониманием, папа спросил:

— Чая с нами не выпьешь?

Андрей на секунду завис, а потом захохотал:

— Пора мне бросать работу. Уже слышится всякое. Горилка… Западенцев обслуживал весь вечер, отложилось.

Папа рассмеялся. По-моему, они найдут общий язык.

Вскипятив чайник, мы заварили чай и переместились в комнату. Андрюха поджёг свечу, притащил из кухни чашки и палочку чурчхелы, разрезал её на кусочки и выложил на тарелку, туда же я насыпала печенья. По-моему, жизнь налаживается!

Только мы допили чай, как с улицы донёсся слабый женский голос:

— Алёна, ты тут? Открой!

Отец вскочил, ударившись о стол, — едва успела придержать чашку.

— Марина? — вскрикнул он и побежал открывать, я рванула следом, потому что очень за неё переживала.

— Что за Марина? — бросил в спину Андрюха, но вопрос остался без ответа.

Едва папа переступил порог, как сестра повисла у него на шее и разрыдалась