Глава 15. Изменения
«Любовь нечаянно нагрянет,
Когда её совсем не ждёшь». (с) Леонид Утесов — Сердце.
Когда я работаю в мастерской, время летит слишком быстро. Разум полностью погружается в картины, в фактуры, в игру светотени, не думаю больше ни о чем. А когда картина закончена, все мысли, вытесненные до этого, разом возвращаются на свое законное место. Их словно сложили в омут памяти на хранение, как багаж на вокзале, а потом снова вернули.
Перемены настигли нас столь быстро, что мы не поспевали за ними. Сентябрь ушел, уступая место октябрю. Из окон теперь не льется солнце. Оно скрывается под сгустками облаков. Порой они предвещали дождь, порой просто хмурый день.
Но я даже и не понял намека природы. Не осознал, когда жизнь разделилась на «до» и «после».
До выставки около двух месяцев. Осталось дописать две картины. Точнее, полторы. У «Хлои» есть набросок, хоть и сделан он больше полугода назад, а теперь появились другие черты. И они не казались чужеродными.
Когда-то она была копией Яны. Те же яркие зеленые глаза, тот же овал лица с чуть выточенными скулами, те же полные губы. И цвет волос. Русый. Был до того, как я снова взялся за «Хлою».
Теперь на меня смотрят большие медовые глаза. С чуть иным разрезом, но с озорным блеском, который я часто наблюдаю в последние дни. К струящимся темно-пшеничным прядям добавились темные пряди. Структурные. Идеально прямые.
Как у Евы после душа…
За свою практику я усвоил одну важную аксиому. Подсознание проецирует на картины самые сильные моменты из жизни, как бы старательно мы ни загоняли их глубоко в разум. Необычные. Запоминающиеся. Мы можем о них забыть, не вспоминать месяцами, но себя не обманешь.
И картины дадут об этом знать.
С момента, как Ева переехала ко мне, прошло больше месяца. Я наблюдал за ее преображением, за тем, как она немного набрала в весе. Кости больше не выпирали так сильно, как раньше, но и к полноте она не склонна. Однако все это ерунда по сравнению с тем, как ее глаза оживились.
Они приобрели блеск, стали ярче, наглость отошла на второй план. Даже не так — на дальний план. Проблемы с сердцем никуда не исчезли, но и приступов за это время не возникало — регулярные походы к врачу и правильное питание дали свои плоды.
— Привет, Ева! — слышу за дверью наигранно-детский голос лучшего друга. — Наконец-то лично с тобой познакомился. Как у тебя дела?
— Вы что, из органов опеки? — раздается серьезный голос Евы.
— Ну что ты, я друг твоего попечителя.
— Да? А похожи на…
— Привет, — выхожу на помощь. Не хватало, чтобы девчонка какой-нибудь херни Эдгару наговорила. — Каким ветром занесло?
— Мне нельзя к другу просто так зайти?
Эдгар стоит в дверях в парадном костюме и с зачесанными назад волосами. На лице играет такая довольная улыбка, словно только что выиграл большой куш.
— Это кто? — вмешивается Ева, недоуменно глядя то на меня, то на гостя.
— Это Эдгар — мой лучший друг и менеджер. Эдгар, познакомься с моей… подопечной.
Он приветливо тянет руку, в то время как Ева долго смотрит на ладонь, на мужчину напротив и не спешит проявить вежливость. Ребенок. Маленький недоверчивый ребенок в пижаме с Микки Маусом. Нахмуренная, брови подозрительно сведены на переносице. Будь она помладше, вряд ли бы сдержалась.
— Ева, слышишь меня? — дергаю девчонку за майку.
— А? — она обернулась и посмотрела на меня теми самыми глазами побитой собаки, которые я впервые увидел в больнице. В тот момент, когда она кричала во все горло о несправедливости этой жизни.
Когда была брошена на произвол судьбы всеми людьми на свете…
— Все нормально. Ему можно доверять, — шепчу на ухо. Эдгар тем временем вопросительно выгибает бровь, глядя на нас. Не ухмыляется, но и недовольную гримасу на лице не строит.
Ева не сразу жмет руку в ответ, все так же недоверчиво вглядывается в похожие карие глаза. Наверное, их можно было бы назвать родственниками, если посмотреть со стороны. Любой другой так бы и подумал на моем месте. Но не я. Личное дело Евы твердило об обратном.
— Олеж, а можно я обед в том ресторане закажу? Там такой вкусный супчик… — и строит умоляющие глазки.
— Ладно. Только закажи побольше, а не как в прошлый раз, когда ты…
— Просто ты ешь как слон, вот и не хватило!
— Закажи в два раза больше, и все.
— Ага, — кидает девчонка через плечо.
— Ева!
— Ладно, ладно, — и бежит в сторону кухни с планшетом в руках. Смеется. Красиво. Мелодично. А я скучал по этому смеху, будучи в самоизоляции.
Надо периодически выходить из мастерской. Интересоваться, как дела у Евы, как проходят учебные будни, а не пропускать все мимо ушей по утрам, когда я подвожу ее к главному корпусу МГСУ. Смотреть, как она удаляется на кухню, виляя бедрами то влево, то вправо. Кокетливо. Как поворачивается к нам лицом и показывает язык. Что-то лепечет о желании заказать лишь одну порцию ее любимого куриного супа с малой дозой соли и блинчиков с маком.
И как напоследок улыбается, заглядывая мне в глаза…
— Слушай, избалуешь девчонку, — произносит Эдгар, вытащив меня из собственных размышлений. — Телефон, компьютер, планшет, куча одежды, ресторанная еда. Кстати, зачем ты позволяешь ей носить такие короткие шорты?
Не сказал бы, что они короткие. Обычные, чуть выше середины бедра. И майка тоже не в эротическом магазине куплена. Вполне себе нормальная пижама. Правда, в ней я видел Еву всего пару раз, и то перед завтраком.
— Нормальные шорты, и они пижамные.
— Это сейчас они нормальные, а через год они покажутся вызывающими!
— Ты о чем?
— О, том, друг мой. Не заметишь, как увлечешься ею.
Чего? Это что еще за на хрен? О каком увлечении может идти речь? Я старше Евы на пятнадцать лет, она совсем ребенок. И я отношусь к ней как к… дочери? Ну нет, вряд ли. Скорее как к человеку, к которому судьба оказалась несправедлива, а я взял на себя роль вершителя этой самой судьбы.
Но увлечение… Бред сумасшедшего!
На этом разговор закончился. Точнее, я не продолжаю его, не цепляюсь за эту тонюсенькую нить, наполненную чистейшим бредом.
Заказ приходит быстро, и мы принимаемся за трапезу. Эдгар то и дело косится на нас, я чувствую себя не в своей тарелке, стараясь даже мысленно не возвращаться к тому разговору, а Ева довольная, как маленький ребенок, ест любимое блюдо.
— Ева, расскажи о себе, — нарушает тишину Эдгар. — Как твоя учеба? Как ребята в группе?
— Лучше не спрашивайте, — отмахивается она. — Мои однокурсницы какие-то тупые курицы! Вечно обсуждают либо корейских педиков, либо косметику, либо новые духи, как будто тем других нет!
— Это же важные темы у девочек в таком возрасте.
— Если я начну им свои темы заливать, то они носики морщить будут, — она наглядно превращается в подобие мопса. — Короче, я с пацанами общаюсь.
— Хорошо, — говорю уже я. — Только осторожнее.
— Не ссы, я за себя постою.
О да! Знаю, как ты за себя постоишь! Еще как!
Но эта мысль меркнет, когда Ева поднимается со своего места, ставит чайник и долго ищет на полке свой любимый чай. Мятный. Как и мой. Ее пижамная майка задралась, обнажая светло-бежевую полоску кожи. Еще выше. Виден пупок. Едва прикрыта грудь. Она все ищет этот гребаный пакетик с чаем, а я не понимаю, почему не могу оторвать глаз. Видел же ее полуголой. И в топике, и в лифчике, и…
Стоп. Разве видел? Разве зацикливался на цвете ее кожи, на изгибах фигуры? Замечал, как алели ее губы, стоило пару раз куснуть их? А потом как аккуратные длинные пальцы зажимали ярко-зеленую упаковку и с любопытством раскрывали ее, словно внутри ждал рождественский подарок?
Черт! Кусок курицы из «Цезаря» встает поперек горла. Еле-еле проглатываю. Что это за херня?
— Кхе-кхе, — кряхтит друг в кулак.
— Что?
— С тобой все нормально? — Ева поворачивается к нам, поднимая ровную темную бровь.
— Да.
— Чего тогда загрузился?
— Ничего, — отмахиваюсь от обоих. Уже знаю, что меня ждет, когда Ева уйдет с чаем за ноутбук. Знаю, что скажет Эдгар. Но я не предполагал, что все обернется вот так…
— Может, бабы давно не было?
В этот момент Эдгар прыскает со смеху, согнувшись пополам. Ну началось! Не могла потом про женщин сказать?
— Ева!
— Нет, серьезно! Твоя Хренелла какая-то странная. Как селедка. Совсем не удовлетворяет?
Зачем ты заговорила об этом? Сильнее подогреваешь интерес к тому, что же у тебя под майкой. Что за педофильские мысли пошли? Что за хрень?
Эдгар продолжает ржать как конь, Ева довольно улыбается. А я… попал я по полной программе! Потому что не знаю, что ответить и как гармонично вписаться в эту атмосферу непринужденного веселья, которая всеми силами пытается меня вытолкнуть за пределы.
Ева наливает этот гребаный чай, приносит кружки нам с другом и исчезает в своей комнате, оставив за собой… непонимание. Растерянность. Странность. Или все вместе взятое. Наверное.
— И ты говоришь, что ничего к ней не чувствуешь? — тут же начинает друг.
Говорил. Говорю. И буду говорить:
— Да.
Вместо того чтобы оправдываться, убеждать себя в своей правоте, пытаюсь вспомнить слова Эдгара и сопоставить с этой ситуацией. Да ну. Хрень какая-то. Ну поднялась у нее майка, ну увидел я пупок. Дальше что? Как будто девушек голых не видел. Сколько я в студенческой общаге этих красавиц перетрахал.
Это всего лишь случайность, не более. Просто у меня давно не было женщины.
— Если ты решил опекать — опекай, но если хочешь трахнуть — трахни. Только подумай о последствиях в обоих случаях, — добавляет он.
— Я не собираюсь ее трахать.
— Главное, чтобы ты полностью это осознал.
Наш разговор я запомнил надолго. Ведь его слова мне пригодятся. Сейчас, через неделю, через полгода. Я буду вспоминать их, когда во сне на меня будут смотреть медовые глаза, когда ее нежный голос станет для меня приятной мелодией.
И когда я осознаю, что меня понесло с самого начала.
Эдгар сообщает, что договорился с несколькими критиками, инвесторами, позвал дам из высшего общества, которые смогли бы оценить мои работы, и уходит. А я возвращаюсь в студию с головой, полной мыслей. Снова смотрю на «Хлою» и вижу в ней частички двух женщин. Сначала Яну, затем Еву, только вторая вытеснила образ бывшей.
От нее ничего не осталось, ни на холсте, ни в мыслях…
— Мне приснился кошмар. Можно я с тобой посижу? — внезапно ко мне врывается Ева. Без стука. В два часа ночи. Сперва подумал, что пожар начался, судя по страху на миловидном личике.
Да, а я до сих пор не сплю, даже поужинать не успел. С обеда мы не виделись, но у меня создается впечатление, что прошла неделя.
— Тебе вставать через четыре часа.
— Я не могу уснуть. Пожалуйста…
И я не могу. Не позволяю себе. Нужно доделать «Хлою» и начать новую картину. Сейчас самое время, пока слой сохнет.
Но это лишь мысли, а на деле меня ждет не чистый холст, а девчонка в дверях. Все в той же пижаме с Микки Маусом, но сейчас волосы растрепаны, глаза чуть покрасневшие, а тонкие руки обнимают себя за плечи. Скованно.
— Ладно. Только не шуми…
Ева, довольно припрыгивая, громко плюхается на диван передо мной. Обычно там сидели натурщицы. Обнаженные. В определенных позах. А теперь там развалилась эта наглая девчонка. Попросил не мешать, называется.
Сначала ложится на один бок, потом на другой, затем вообще спиной. Пижамный топик снова задирается, открыв белоснежную полоску кожи, длинные ноги аккуратно сложены друг на друга, а грудная клетка спокойно поднимается то вверх, то вниз.
Ну все, хватит с меня, надо вернуться к работе! Беру в руки уголь, начинаю делать наброски, надеюсь, что она послушается меня и не станет шуметь, вот только…
— А что ты там рисуешь? — внезапно девчонка оказывается у меня за спиной и озорно смотрит на рваные темные линии.
— Пишешь, — поправляю ее.
— В смысле?
— Картины обычно пишут, а не рисуют.
— Да какая разница? Так что?
И что ты собираешься рассмотреть? Я ничего еще не расчертил. Пару линий только сделал, не более того, однако ты так внимательно разглядываешь холст, словно я творю что-то божественное. Ничего особенного. Это последняя картина, которой не хватает для количества.
— Скорее, абстракция.
— А я думала, у тебя опять телочка голая будет.
— Ева!
— Ну что? У тебя много этой обнаженки на картинах!
Все-таки успела подсмотреть мои работы, маленькая проказница! Только поглядите на нее, ни стыда, ни совести в глазах! Хотя чего я возмущаюсь? Взрослая уже, знает, что такое секс.
По прошлой приемной семье…
— Слушай, — тянет Ева. Ее глаза так сильно загораются, так искренне и так ярко, что начинаешь бояться, какая идея приходит в эту темную длинноволосую головку. — А меня нарисуешь?
— Зачем? — спрашиваю удивленно.
— Ну, было бы круто иметь свой портрет.
— Не знаю.
— Ну, Олежа! Пожалуйста!
И снова эти умоляющие большие глаза, которым очень сложно отказать.
— Как завершу выставку, так и нарисую, — отвечаю в итоге, сомневаясь, что это вообще произойдет. Хотя, может быть, когда-нибудь исполню ее желание. Изображу завораживающий взгляд, очаровательную улыбку, маленький вздернутый носик, чуть пухловатые щечки с естественным румянцем. Милые. Все еще отражающие черты ребенка.
Полные алые губки, цвет которых не замечал раньше. Он просто не бросался в глаза. А сейчас я смотрю на них и пытаюсь понять, какие цвета нужно смешать, чтобы получился хоть немного похожий оттенок. Такой же красивый.
Зачем я вообще смотрю на ее губы?
— Это что за каляки? — спрашивает Ева.
— Набросок. Сейчас я нанесу первый слой, — говорю через плечо, размешивая краску мастихином.
— Вот этой штукой? — она удивленно выпучивает глаза на палитру.
— Да, ею.
— Я думала, их в строительстве используют.
— В живописи тоже, — продолжаю дальше размешивать цвета, наливаю в стаканчики лак, масло и растворитель. Замечаю, как Ева морщит носик. Да, запахи не из приятных, но я уже привык.
— Как?
— Научить?
Она некоторое время задумчиво смотрит на холст, на размешанные краски. И на меня. Останавливается. Надолго. В медовых глазах появляются маленькие блестящие крапинки. Проходит целая вечность, прежде чем полные губки весело произносят:
— А давай!
— Смотри, — подвигаю ее ближе к холсту и встаю сзади. Она берет в руку мастихин, а я сжимаю ее кисть сверху. — Сначала проводишь длинный мазок, — набрав краску на мастихин, плавно двигаемся вместе с ее рукой, — затем растушевываешь легкими штрихами. Вот так.
И мы штрихуем. Из стороны в сторону. Медленно, как по мне, зато движения уверенные. У нее. Не у меня.
Ее тело вплотную к моему, плавно опускающийся воздух из ее губ чувствуется у меня на предплечье, а биение сердца — в моем. И это странно. Необычно. Но гармонично. Словно так и должно быть. Никак иначе.
— Видишь? Теперь вот так, — провожу линию ее рукой, пытаясь загнать дурацкие мысли куда подальше. — Теперь снова мазки.
— Из меня получится никчемный художник, — говорит она серьезно-грустным голосом.
— Ты еще не видела, как я в детстве рисовал. Мама называла эти картины вырви глаз. Можно научиться рисовать, главное, усидчивость и целеустремленность.
— У меня ни того, ни другого нет. Знаешь, мои «шедевры» мы назовем рукалицо.
Теперь смеемся вместе. Нет, не из-за шутки. Из-за ее правдивости. У нас в самом деле получилось хрен знает что. Честно. Моя рука дрожала, ее тоже. Мастихин все еще в нашей хватке. Не такой крепкой, как необходимо, но все же. Это не имеет никакого значения. Не сейчас.
Мы стоим рядом друг с другом. Согреваемся теплом наших тел. Наших душ.
От ночного кошмара у Евы, видимо, не осталось и следа. Ее тонкая маечка почти ничего не скрывала. Лямки похожи больше на ниточки, длина короткая, хорошо, что выреза нет. Кожа совсем бледная. Прозрачная. Рисунок вен отлично просматривается. Кожа ее горит. Пламенем. И мои пальцы на ее плечах горят.
Что со мной? Что происходит? Почему это вообще происходит? И как это понять? Не знаю. Все очень сложно. Но так должно быть. Так надо. И я не хочу отходить от нее. Отстраняться. Не хочу чувствовать на ее месте пустоту.
Интересно, что она сейчас испытывает? То же самое, что и я? То же волнение? Тот же странный миг, который боишься разрушить?
Или отвращение…
Нет! Если бы дело было в отвращении, то вряд ли бы она прижималась своей аккуратной, чуть вздернутой попкой к моему паху. Она бы ушла и больше не вернулась бы.
Все изменилось в один миг. Начиная со слов Эдгара, заканчивая этими мгновениями, длящимися вечность. Передо мной стоит не та оборванка из интерната, а молодая девушка. Привлекательная. Со своим шармом. С вишневым ароматом волос. Кожи. Со стройными ногами. И красивыми.
Блядь! Зачем я смотрю на них? Почему смотрю вниз, на ее ноги? Длинные. Худенькие. Мурашками покрыты. С моего ракурса не особо разглядишь, но мне нравятся. Эти ножки нравятся. Кукольные. И она кукольная. Внешне.
Но что скрывается внутри — неизвестно.
— Я, наверное, пойду спать, — говорит она тихо. С придыханием. И оно снова падает мне на предплечье.
Волшебное мгновение исчезает, испаряется, когда девчонка, небрежно бросив мастихин на стол с красками, убегает из мастерской. А я остаюсь один на один с наброском неизвестной нам обоим абстракции и со стояком. Нет, серьезно, по-другому и не скажешь. Картина маслом, блядь! Всю жизнь мечтал!
Но только в этом взъерошенном состоянии приходит понимание произошедшего. Того, что могло бы случиться, но не случилось. Того, через какую черту я мог бы переступить. О чем думал. А мысли мои казались не самыми радужными. Для нее.
Ошибка. Все это колоссальная ошибка. Случайность. Просто у меня давно не было женщины, вот и все.
Долго силился вспомнить, когда же у меня в последний раз был нормальный секс. В Америке со случайной девчонкой из клуба. Все. Анжела пыталась однажды снова оказать мне «услугу», но тут уже я отказался сам. И сейчас могу понять почему. Не та. Не в ту хотел бы войти. Не стоит. А вот на Еву…
Ну нет! Ситуацию надо спасать!
«Нужно доделать картину. Завтра в три», — отправляю сообщение Анжеле. Пора все-таки воспользоваться ее талантом, пока не натворил дел.