Глава 17. Не моя
— О да! Да! — вздыхает Анжела, с каждым толчком приближаясь к оргазму. Или уже приблизилась? Может, кончила? А, плевать.
Шумная слишком, не замечаю за ее вздохами и охами ничего вокруг. Сосредоточен на своем удовольствии, которое наступает не сразу. Только после того, как она заткнулась, выгибаясь в пояснице с последним протяжным стоном. Ладно, не буду на нее гнать, она все же очень хороша, и фигурка что надо. Я бы продлил эти отношения. Наверное.
Только в голове в последние несколько часов сидит совершенно другая девушка.
Первый слой более-менее удалось завершить после качественного секса. Ставлю сушиться, хотя можно было бы феном воспользоваться. Нужно взять перерыв. Ненадолго. Потом обратно засяду за женщину, возрождающуюся внутри красной розы. Дописал из того наброска, который сделали с Евой еще вчера. Ее руками. И моими.
— Почему ты согласилась? — спрашиваю у Анжелы, провожая ее до дверей.
— Не каждый сможет похвастаться, что ее трахал сам Соломонов.
Стоило ожидать именно этих слов. А чего я хотел? В наше время всем нужны лишь деньги и слава, и они добиваются их, не заботясь при этом о чувствах окружающих. Совсем. Не мне осуждать — сам воспользовался ее влечением ко мне, сам захотел отыметь что-то живое, не напоминающее внешне Еву. Анжела просто оказалась самым удачным вариантом. Привлекательным и опытным.
Когда-то ее минет помог завершить работу, но сейчас сложилось ощущение, что ничего не произошло. Вроде все то же самое, даже лучше, вроде кончил, только внутри не по себе. Что-то мешало. Что-то осталось недосказанным.
За своими мыслями замечаю ее кроссовки в обувнице. Евины. Те, в которых убежала сегодня с утра. Она вернулась? Хотя уже вечер, пары должны закончиться. Почему не позвонила? Забрал бы ее, тем более был не так занят.
Ладно, кого я обманываю? Ни хрена бы за ней не приехал, сказал бы, что занят картиной, а она бы все поняла, как обычно, добралась бы сама. А затем порадовала бы нас обоих ужином и веселыми рассказами.
Только что-то мне подсказывает, что сейчас не все в порядке. Почему? Хотя бы потому, что на ее белоснежных кроссовках вижу яркое алое пятно. И это не краска.
— Ева? — стучу в дверь и сразу же открываю, не дождавшись разрешения, как обычно.
Она выглядит такой маленькой на этой огромной кровати. Лежит спиной ко мне, свернувшись калачиком, полностью одетая — в ту самую толстовку и джинсы. Пальто валяется на полу, рюкзак где-то рядом. Пару раз шмыгает носом. Дотрагиваюсь до затянутой в джинсы ноги, и она тут же вздрагивает. Словно током ударили.
Однако внутри возникает ощущение, что током ударили именно меня.
Никогда не видел, чтобы Ева плакала. Никогда. Кричала. Нервничала, ныла, жаловалась, но не плакала. Вместо того чтобы сидеть рядом с ней, чтобы узнать, в чем дело, я трахался с натурщицей в мастерской. Чтобы не совершить то, о чем стану жалеть.
Чтобы не быть на месте ее насильника…
— Не заметил, как ты пришла, — нарушаю тишину. Складывается ощущение, что она меня не слышит. — Ева, — снова дергаю ее, и она все же поворачивается ко мне. В той же позе, прижав руки и ноги к груди. Моя маленькая. Глаза опухли, нос красный. Если бы услышал, сразу бы прибежал на помощь. Как раньше. — Ты чего слезы льешь?
— Ничего, — отвечает Ева уверенным голосом.
— А если серьезно?
— Серьезно. Ничего.
В принципе, я догадывался, что она ответит именно так. Ничего не расскажет. Из нее и раньше ничего не вытянуть было, даже по видеосвязи не мог понять, что с ней произошло в тот или иной день. И сейчас не пойму, когда ее покрасневшие, чуть опухшие глаза смотрели на меня не с горечью, не с желанием, чтобы ее пожалели, а с обидой.
На меня…
— Перестань вести себя как ребенок.
Двигаюсь ближе к ней, пытаюсь взять ее маленькую ладошку в свою. Успокоить. Утешить. Вытрясти эту гребаную обиду из ее потемневших глаз. Только сейчас замечаю небольшие покраснения на костяшках и небольшой кровоподтек на костяшке среднего пальца. Пытается отнять ладонь, вернуть обратно под пальто, но я сильнее.
— Что с рукой?
— Ничего.
— Ева! — резко выкрикиваю я. — Ты обещала все рассказывать мне! — пытаюсь надавить на нее, выпытать из маленькой головки все, что терзает душу. Только попытки тщетны. И это ужасно злит. Бесит. Выводит из себя.
Не одного меня…
— Я ничего не обещала! — внезапно выкрикивает она, выдернув руку из моего захвата.
Распахивает свои большие медовые глаза, полные безудержной боли, и смотрит на меня. Не отрываясь. Смело. Как тогда, в больнице, когда я узнал всю правду о ней, только сейчас ощущения внутри в тысячи раз хуже. Тебя словно ломают. Пытаются прижать к стене и вырвать все органы. Живьем. Чтобы чувствовал такую же боль, как и в этих глазах.
Родных. Которые так тщетно пытался забыть хотя бы на пару минут…
— Что с тобой происходит? Скажи, что с тобой, и я отстану! Я волнуюсь за тебя!
— Да ничего со мной не происходит! — Ева подскакивает и садится напротив меня. — Ты мне не папаша, чтобы докапываться! Мои проблемы — это мои проблемы! Тебя ебать не должно, что со мной и как, ясно? Так что отвали от меня, иди дальше трахаться со своей шлю…
Не знаю, что движет мной. То ли ее слова так сильно ударяют в солнечное сплетение, то ли сама ситуация настолько паршивая, что желание прекратить внутреннее истязание берет верх. Рука сама замахивается и ударяется о ее щеку. Быстро. Резко. И больно. Мне больно.
Из больших глаз капают слезы. Крупные. Как капли дождя. Но все это мелочь. Физика. Несущественное по сравнению с тем, что творится в ее омутах. В радужках. В той самой магии, в которую недавно провалился вместе с ней.
Этой магии больше не было. Теперь там кромешная тьма.
— Ненавижу… — проговаривает одними губами. Даже не произносит вслух. Но в этот полушепот вкладывает все, что видно в ее взгляде. То, что бьет меня под дых снова. Во второй раз.
— Ева…
Хочу обнять ее. Перехватить и обнять. Прижать к себе, словно ничего не произошло, только она быстро спрыгивает с кровати и несется в… туалет. Действительно, где ж еще ей прятаться от меня?
Где ей еще прятаться от человека, который ее ударил? Который уже бил, не заботясь о чувствах…
Вашу ж мать! Что я только что натворил?
— Ева! Ева, открой дверь! — колочу в дверь, пытаюсь вырвать дверь с петель. Бесполезно. Закрылась изнутри, хоть слесаря вызывай.
— Отъебись! Не трогай меня!
Блядь! Сам виноват, знал же, какие тараканы сидят в ее голове. После травмы, полученной в прошлой семье. И что в таких ситуациях делают? Не откроет же, хоть пытай морально, только…
Точно! У меня же ключи есть, чтобы открыть снаружи! Бегу в коридор и ищу связку, которую оставляли рабочие, когда устанавливали двери. Они далеко. В самом нижнем ящике среди моих завалов. Но все же нахожу их и бегу к туалету. Слышу оттуда вой, словно собака внутри сидит, а не девушка-первокурсница.
Что же я натворил…
Распахиваю дверь, не жду, когда она посмотрит на меня испуганными глазами загнанного маленького зверька, и лечу к ней. На пол. В дальний угол. И прижимаю к себе так крепко, насколько позволяют силы.
— Прости, меня, прости…
— Не трогай! Отпусти!
Пытается брыкаться, отпихнуть меня, но я не поддамся. Не теперь, когда она в моих объятьях. Такая маленькая и беззащитная. Когда шипы давно не вылезали наружу, а сейчас они не желали выходить по первому велению. Не пытались защитить хозяйку. От меня.
— Тише, тише. Я ничего не сделаю.
Прости меня…
Знал, что ты боишься, знал, что воспоминания ужасного прошлого не забылись. Прости. Я просто хотел, чтобы ты мне открылась. Доверилась. Я ведь забочусь о тебе. О моей маленькой девочке, которая дорога мне как…
Как кто?
Как мне объяснить, кто она мне? Дочь? Мы далеки от таких отношений. Племянница? Я единственный ребенок в семье. Подопечная? Много вопросов будут задавать. А я и не в состоянии каждый раз отвечать на них. Раз за разом, снова и снова, пока люди не поймут. А они не поймут мое стремление сделать ее жизнь лучше. Огородить от бед. От боли.
Но я не смогу оградить ее от самого себя…
Со временем Ева перестала брыкаться. Расслабила руки и зарыдала. Плечи содрогались, слезы лились рекой, увлажняя мой свитер. Плевать. Пускай поплачет. Заслужил, чтобы мое сердце сжалось от боли. Ей станет легче, когда все пройдет, только я никогда не забуду свою оплошность.
— Прости…
— И ты п-прости, — произносит она спустя долгие секунды. — Я не должна была так говорить про твою девушку.
Только сейчас до меня доходит, что она видела нас. Видела, как я пытался забыться в объятьях другой и снять стресс. И восприняла по-своему.
— Она не моя девушка, — отвечаю сухо.
— А кто твоя?
Я и сам не знаю, Ева. Я был одинок с момента, как мы расстались с Яной. Долго переживал разрыв, пока на моем пути не попалась ты. Пока не заявилась ко мне на выставку, затем под колеса БМВ.
Пока я не засмотрелся на тебя и не пожелал как женщину. Пока не захотел вкусить запретный плод. Попробовать сладость твоих губ, убедиться, что на вкус они такие же сладкие, как вишня. Спелая. Бордовая. Как цвет твоих губ. Они действительно яркие, а я даже не замечал этого, пропадая в студии сутками.
Но лучше бы не замечал и дальше, чем засматривался на них. Даже сейчас, когда на них опускается маленькая капелька соленой слезы. Надеюсь, последней. Она небрежно смахивает ее израненным кулачком. Морщится.
— Дай гляну, — отодвигаю ее лицо и смотрю сначала на образовавшееся покраснение на щеке. — Больно?
— Не особо, — отвечает спокойно. Не жмурит глаза от боли.
— А руке? Надо обработать.
Достаю аптечку из-под раковины, ищу все необходимое и начинаю обрабатывать. Сначала мажу мазью щеку, уж слишком сильно приложился, затем обеззараживаю костяшки на правой руке.
— Ай, щиплет!
А до этого терпела, как оловянный солдатик. Сдалась, но больше не всхлипывала.
— Прости, что ударил.
— Ой, перестань, — отмахивается Ева. — Как повторюшка, чесслово! Я не боюсь боли, можешь не волноваться.
— С каких пор?
— Посмотри сюда.
Она отворачивается от меня, задирает толстовку и открывает вид на спину. И я замечаю не идущие друг за другом позвонки, не светлый и ровный тон ее кожи и не парочку родинок под лопаткой. А шрамы. Их два. Продолговатых. Скрещенных между собой, как крест. Больше похожих на крупные рубцы.
— Это опекун, — поясняет Ева, снова повернувшись ко мне. — Самое страшное было после, когда вспоминаешь раз за разом. Мне даже прописали сеансы с психологом, когда вернули обратно в интернат. Теперь я ничего не боюсь и смогу постоять за себя, даже против тебя.
Этого не было написано в личном деле. О порезах. Ощущение, что я совсем не знаю эту девушку. Ни то, что витает в ее мыслях, ни то, какие печати на ее теле оставила трудная жизнь. Я полный придурок, раз после всего этого поднял на нее руку. Не подумав. Поддавшись эмоциям.
— Я и пальцем тебя не трону. Веришь?
— Даже если доведу? — Смотрит в мои глаза. Долго-долго. Не верит в мои слова. И не поверит.
— Даже если ты вонзишь нож в спину.
— Эй! — слегка бьет кулаком мне по плечу и снова морщится. — Я не сука, чтобы так с тобой поступать! Мы оба виноваты, поэтому не парься, я все простила.
И быстро подскакивает со своего места, словно ничего не произошло между нами. Словно не она сейчас сбегала от меня, ревела в туалете на моем плече.
— Ты чего сидишь? Пошли ужин готовить!
И мы приготовили. На этот раз вместе. Мы кидались друг в друга едой, что-то поедали в процессе готовки. Веселились. Как маленькие дети. Я ловил каждый момент, но все же вспоминал наш разговор. Вспоминал о ноже в спину.
Кто бы знал, что она все же вонзит его в меня…