Глава 33. Испытание судьбы

Скорость слишком высокая. Сбавь. Невнимательно смотришь по сторонам. Может кто-то врезаться. Будь аккуратен. Еще мгновение — и оба окажетесь на том свете.

Предупреждения сыплются из раза в раз. Каждую гребаную секунду, когда стараюсь одновременно следить за придурками, которые едут со скоростью двадцать километров в час, и за Евой, скривившейся от боли. Лежит на заднем сиденье в позе эмбриона, держится за живот, пытаясь бороться за свою жизнь, за жизнь нашей малышки.

И я борюсь своими способами…

Еду как можно быстрее. По дороге звоню врачам, предупреждаю, чтобы встретили нас на выезде. Все должно быть готово, чтобы начать спасение моих девочек.

— Все будет хорошо…

Повторяю эти слова из раза в раз. Не знаю, кому именно они предназначены: ей, для уверенности в будущем, или мне для успокоения. Не время для паники, нужно мыслить трезвой головой. Найти бы эту самую трезвость, когда внутри все трясется от волнения. От ситуации. От того, что мы поддались соблазну и не смогли остановиться. Нас предупреждали, что с этим частить нельзя, знали о запрете и все равно пошли наперекор ему. Судьбе.

Нас уже ждут. С каталкой, делегацией врачей во главе с Эльвирой Викторовной. И смотрит она на нас не очень-то добро.

— Давай помогу, — вытаскиваю мою малышку из машины и несу на руках к дверям больницы.

— Олеж, они же не дадут ей умереть?

В ее голосе появляются плаксивые нотки. Высокие-высокие. Словно я ее последняя надежда. Уверенность в положительном исходе. Только я сам не уверен в нем.

Ева смотрит на меня, как в тот день у этой самой клиники. Когда она решила прыгнуть мне под колеса, развела на поездку и рассказала о своем друге. С той же болью. Грустью.

— Не дадут, малышка, обещаю, — и улыбаюсь в ответ.

— Олег Дмитриевич, давайте ее сюда! Быстрее, у нас мало времени! — командует Эльвира Викторовна, когда я аккуратно кладу свою девочку на каталку. — В операционную! Бегом!

Вся делегация заходит в помещение, сопровождает каталку по дальним коридорам, а я бегу следом. Не отрываю глаза от своей девочки, как и она от меня. Не разрушаем зрительный контакт, пока не доезжаем до дверей с горящей надписью: «Внимание! Идет операция!».

— Дальше нельзя, — говорит женщина.

— Ее спасут? Скажите, что спасут!

— Мы сделаем все возможное, — она окидывает меня строгим взглядом. — Я предупреждала о последствиях, Олег Дмитриевич, — разворачивается и исчезает за двойными дверьми.

Вот и все. Остаюсь один на один со своими мыслями. Прислушиваюсь к шуму за дверью, к происходящему. Пытаюсь хоть как-то предопределить итог операции. Не думать о плохом.

Не думать о том, что я могу их потерять…

— Вам необходимо прервать… — слышатся слова Эльвиры Викторовны.

— Спасите ее! Умоляю, спасите! — кричит по ту сторону двери моя девочка, пока ее голос не умолкает во врачебной суете.

И я бы умолял, пока не достигли бы желаемого. Но это бесполезно. Врачи не всесильны. Они не боги, не судьба, которая может вмешаться в любой момент и поменять счет времени. Может повернуть события таким образом, что никакой критической точки для нас нет. Не существует. Мы так же счастливо живем в моей квартире в ожидании девочки, через пару недель придумываем имя, а зимой нянчим хрупкое тельце дочери на руках, пока не успокоится.

— Спаси ее… — повторяю слова Евы, глядя на слепящую люстру в тихом коридоре. — Умоляю, спаси ее…

Сижу здесь долго. Разговоров врачей не слышно. Вообще ничего не слышно. Меня словно лишили слуха. Ради безопасности, наверное, иначе разнес бы клинику по кирпичику, пока не узнал бы, что происходит с моими девочками.

Дверь внезапно открывается, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности. Передо мной появляется наша Эльвира Викторовна в маске, держа в руках окровавленные перчатки.

— С Евой все хорошо. Она спит под снотворным. Сердцебиение стабилизировалось, состояние в норме. Завтра будет переведена в палату, и можете ее забрать, — отчитывается серьезным тоном.

Выдыхаю. Наверное, слишком шумно. Прямо-таки чувствую, как камень с души упал, как напряжение испарилось из моего разума. Но это чувство длится недолго.

— Что с ребенком?

Она молчит. Мнется некоторое время, пока я испепеляю ее всеми возможными способами. Медлит. Назло мне или же в надежде, что догадаюсь сам. Стягивает маску к подбородку, обнажив усталое лицо, глубоко вздыхает и произносит лишь одну фразу:

— Мне жаль.

Двух слов достаточно, чтобы поставить нам с Евой приговор. Чтобы все мечты разрушились, а новые не появились. Им не место среди страдания и горя, среди развалин наших жизней, наших желаний.

Этого достаточно, чтобы снести все воспоминания и оставить с болью утраты.

Из головы вылетает все. Местонахождение, время, часовые пояса. Все, кроме кровоточащей раны. Я подставил ее под удар. Собственными руками позволил ей выносить ребенка, зная о последствиях. Ева могла умереть из-за моего эгоизма, а я даже об этом не подумал. Не подумал о том, что нам придется пережить. И если я никак не могу смириться с новостью о смерти еще не родившейся дочери, то Ева…

Можно много раз про себя повторять, что она сильная, смелая и переживет потерю, однако я буду дураком, раз стану рассчитывать на силу духа моей малышки. Она так же сильна, как и ранима. Прямо пропорционально.

— Олег Дмитриевич, езжайте домой, — Эльвира Викторовна устало вытаскивает меня в жестокую реальность.

— Могу забрать Еву сейчас, пока она спит?

— Не стоит. Ей требуется отдых, и вам тоже.

Киваю. Слова более не нужны. Лишние в повисшей тишине. Единственное, о чем прошу, это навестить мою девочку, пока она спит. В ответ получаю такой же молчаливый кивок.

Спит. Крепко-крепко, как ангелочек. Лицо расслабленное, умиротворенное, лицо человека, еще не знающего, что уготовила нам судьба. А я готов проклинать всех на свете за эту несправедливость. Не смог уберечь нас от боли. От несчастий. Все могло закончится гораздо хуже.

Гораздо больнее…

***

Боль всегда присутствует в человеке в большей или в меньшей степени. Просто она периодически заглушается различными эмоциями. Счастьем, злостью, ревностью, умилением. Не замечаем отголоски, которые едва просачиваются внутри. Точнее, замечаем только в незначительных ситуациях. Подвернул ногу, ударился о косяк. Но когда счастье с любимым человеком отходит на второй план, эта самая боль высовывается на первый и напоминает о себе каждый божий день.

Она заглушает все вокруг, ослепляет, не дает нормально жить. Заставляет существовать. Ты не замечаешь голода, страха, обиды, негодования, солнца за окном.

И даже родного человека, который испытывает то же самое.

Ева все время спала. Слишком много и слишком часто. За эти пару дней она бодрствовала всего часа три-четыре. Не замечал, когда она вставала, запивала таблетки стаканом воды, ела порцию каши и снова ложилась спать. Наверное, оно и к лучшему. Она все понимает, организм сам командует, что и как делать. Нам обоим.

Ее спасение — сон, а мое — мастерская. Она отлично изолирует от окружающего мира, погружает в работу над картинами, в подготовку к новогодней благотворительной выставке. Снова. Эдгар согласился провести, но договорился уже с другим фондом, в котором был уверен. Запирался ото всех. И писал. Много. Долго. В один-два слоя, не больше, лишь бы не думать об ошибке. Вот и сейчас смотрю на холст. На холсте снова изображено что-то темное, абстрактное. За это меня и ценили, как художника.

Меня просто распирает чувство вины и боль утраты. А я ведь поверил, что с нами все будет хорошо, что Ева сможет выносить и родить здорового ребенка без последствий. Впервые поддался мечтаниям, забыл о реальности и рассудительности. Не подумал, что подверг опасности ее жизнь из-за эгоизма, из-за возможности обзавестись потомством. Не планировал, думать забыл, а когда узнал, что скоро стану отцом нашей девочки, считал недели, следил за здоровьем моих девочек больше, чем за своим.

Мудак. Какой же я мудак!

Из мастерской выбрался, когда перестал что-либо ощущать в принципе. Внутри меня просто-напросто ничего не осталось. Ни боли от потери, ни обиды. На себя. Недоглядел. Сколько часов просидел? Не считал. Что мне делать здесь? Ева все равно спит, из комнаты не выходит, плотно занавесив окна.

Выхожу на кухню, хочу поставить кипятиться молоко для моей девочки, чтобы выпила, когда проснется, но замечаю одну деталь. Комната в детскую приоткрыта. Сквозняк — подумаете вы. Ева — тут же всплывает в голове.

Я так надеялся, что эмоции остались там, на холстах, однако они снова обрушиваются на голову, когда вижу в недоделанной детской мою девочку. Она одиноко сидит у стены возле кроватки, напротив моего дизайна с диснеевскими принцессами. Сжалась в маленький калачик, уткнувшись лицом в колени, не двигалась, будто и не дышала вовсе. На голове те самые ушки, которые я заботливо положил у изголовья кровати.

Слишком больно. Сам не заходил в комнату, чтобы лишний раз не чувствовать пустоту, а сейчас она не просто заполняет меня с избытком, но и заставляет окаменеть на месте.

Не сразу делаю шаг. Второй. Третий. Сажусь на скрипящий ламинат, который не успел исправить, и без какого-то усилия поднимаю ее голову. Внимательно рассматриваю опухшее лицо. Красное. С темными веками. И таким разбитым взглядом, что все те чувства, оставленные в картинах, снова забрались под кожу, причиняя боль.

— Я его убила, Олежа… — медленно произносит одними губами, а через пару минут эта самая губа начинает подрагивать, глаза вновь наполняются слезами.

Моя маленькая. Пока я прятался от внешнего мира, погружался в картины, чтобы унять боль, она страдала. Одна. Без моей поддержки. Чувствую себя наивным дураком. Лишь оправдывался, что она не спала, выходил, когда считал нужным, забыв о том, что моя девочка пострадала гораздо больше.

И корит себя вместо меня…

Дурак. Какой же я дурак! Кретин! Самый настоящий! Как я мог замкнуться в себе и забыть ее? Как я мог оставить ее наедине с горем? Ведь я так мечтал о семье, лелеял надежду, что могу иметь детей, но при этом забыл, что не я один страдал.

— Прости меня… — хнычет Ева. — Я не хотела, прости…

Падаю рядом с моей малышкой и прижимаю ее к себе. Позволяю крупным каплям впитаться в мое плечо. В грудь. Там, где сердце обливается кровью от этой ситуации. От слез моей девочки. Ей все еще нельзя волноваться во избежание обострения. А она переживала. Наверняка запиралась здесь на протяжении этих гребаных дней, пока я застрял в своих картинах.

Мудак!

Ева так отчаянно хватается за мои плечи, так прижимается ко мне, словно я последняя надежда на ее существование. Не понимает, что все то же самое происходит со мной, что я так же цепляюсь за нее, как за соломинку, способную вытащить нас из этого адского водоворота. 1439f7c

— Ты меня бросишь? — робко подает голос.

— Не смей даже об этом задумываться, слышишь? — держу ее за плечи, заставляя поднять голову и посмотреть мне в глаза. — Я всегда буду с тобой, что бы ни случилось!

— Я так люблю тебя, так люблю…

Она тянется к моему лицу и хаотично оставляет поцелуи то на щеке, то на подбородке, то на уголках губ. Куда достает. А я позволяю ей, ощущая, как с каждым поцелуем боли становится все меньше и меньше. Словно забирает ее. Окончательно и бесповоротно. Знаю, что это лишь малая часть, что большой кусок камня въестся в мышцу, отвечающую за нашу жизнь.

— Ее надо похоронить, Олеж… — произносит чуть громче. — Пусть покоится с миром.

Молчу. Не говорю, что плод для похорон не предоставили. Молчу о том, что наша малышка уже покоится с миром. Где? Неизвестно. Однако она всегда останется в наших сердцах. Наша Ева. Именно так хотели ее назвать.

Этот период рано или поздно пройдет. Мы мечтали, планировали, а сейчас наши желания провалились сквозь землю. Теперь мы остались одни. Обнаженные. Без прошлого и настоящего. Но у нас есть будущее, которое все еще можем построить.

Вместе…