Глава 34. Прошлое наступает внезапно

«Депрессия не признак слабости — это признак того, что вы пытались быть сильным слишком долго» (с) Зигмунд Фрейд

— Ева, ты дома? — доносится из прихожей сразу же после хлопка входной двери.

Он мгновенно возвращает меня в реальность. Стук двери, возня в коридоре и мокрые капли осеннего дождя, которые тут же опустились мне на руки, когда Олег подошел ко мне со спины и, наклонившись, тронул щеку мимолетным прикосновением губ.

— Так-с, что тут у нас? — спрашивает он весело.

Только в этот момент вижу перед собой подгоревшую яичницу с беконом, запрещенную диетой, замечаю, что чайник давно вскипел и самое время заварить чай. Что прошло больше шести часов с того момента, как Олег ушел.

И теперь он здесь, за моей спиной. Кладет холодные руки на живот, к своему телу прижимает, пока я пытаюсь отковырять остатки яичницы со сковороды. Не скажу, что совсем ничего не чувствую. Это вранье. Просто мне ничего не хочется. В универе взяла академ, потому что не поспевала за ребятами. Никто и не заметил моего отсутствия, кроме незаменимого Валеры. Он часто писал, звонил, но я все реже и реже отвечала. Не хотела. И сейчас не хочу.

Олег не говорит лишних слов, не спрашивает, почему сегодня я такая угрюмая. Он молча дарит свое тепло, которого не хватало целый день. Что-то внутри меня начинает таять. Наверное, это лед, появившийся после выкидыша. Или новые чувства к родному мужчине? Может, возбуждение? Ну уж нет. Не в таком состоянии оно появляется и не при таких обстоятельствах.

Сейчас все очень сложно. И у меня, и у Олега. Он каждый раз улыбается, стоит нам встретить вместе утро, готовит завтраки, наполняя их зарядом энергии, но в его серебре затаилась муть, которая обычно пачкает драгоценные металлы. Ее можно оттереть щеткой, отмыть в специальном растворе, однако его рецепт мы не знали, а щетка с твердыми щетинами не справляется с данной задачей. Я не справляюсь. Потому что сломана. Стала мягкой.

Ему тоже тяжело каждый раз видеть мумию вместо любимой девушки, но я не могу иначе. Олег не сможет сидеть со мной двадцать четыре часа в сутки, а я не смогу изображать счастье.

— Яичницу спалила, — говорю спокойно и выкидываю черные горелые куски в мусорное ведро. Тут же теряю остатки его, Олега, тепла, но они вряд ли как-то помогли мне. Лед так и не растаял.

— Ничего, сделаем еще.

И снова улыбается. Как же я ненавижу эту наигранность! Горю желанием вырвать ее с корнями, лишь бы больше не притворялся.

— Олеж, я не…

— Нам нужно покушать, — произносит более убедительно.

— Ну ладно, — равнодушно пожимаю плечами и опираюсь о тумбу. А когда-то давно я запрыгивала на нее и наблюдала, как Олег в редкие дни готовил завтрак. Сейчас и желания нет прыгать, да и настроения тоже. Мебель испорчу.

Под моим почти внимательным взглядом он готовит омлеты с помидорами. Пахнет, наверное, вкусно. Я разучилась различать запахи. Барьер мешает. Какой? Не важно.

— Надеюсь, тебя не нужно кормить, как маленькую? — он приподнимает русую бровь. И снова улыбается! Сука!

— Нет.

К блюду не притрагиваюсь. Пытаюсь вилкой отломить кусочек, попробовать, но руки не слушаются, аппетита нет. И желания. Последний раз ела вчера, и то с ложечки. Не просто так Олег спросил о кормежке.

— Ева.

— Что?

— Съешь омлет. Я зря старался, по-твоему?

Снова улыбаешься? Серьезно, блядь? Опять? Да сколько можно? Думаешь, не вижу фальшь в твоих глазахУжасно злит. Он злит.

— Не могу…

— Что не можешь?

— Не могу я есть, не могу ходить по дому, где все напоминает о малышке, не могу эти стены видеть, дождь, солнце! — вскакиваю и нависаю над ним, опершись о стол. — На тебя смотреть не могу, когда ты фальшиво улыбаешься! Делаешь вид, будто ничего не случилось, а мне хуево вот здесь! — стучу кулаком в грудь. — Но тебе же насрать, да, раз ты изо дня в день издеваешься надо мной своими шуточками и улыбочками!

— А теперь послушай меня, — в считаные секунды Олег оказывается передо мной и дергает за локоть. Мы стоим слишком близко, дыхания борются друг с другом быстрыми и тонкими потоками сквозь напряженные ноздри. — Не тебе одной плохо. Я чуть не сдох, когда ты лежала в операционной, а ты чуть не умерла, понимаешь?

— Я не удержала ребенка, Олеж! Не удержала…

Чувствую, как по щекам стекают маленькие влажные дорожки, как голова автоматически опускается вниз, лишь бы не видеть его суровое лицо. Разозленное. Не сталкиваться со льдом в его глазах. С таким же, как и у меня в груди. Однако сильные пальцы, схватившие меня за подбородок, не дают этого сделать.

— Мы оба виноваты, — чеканит он по слогам, словно я так лучше пойму. — Этот период пройдет, мы снова попробуем, когда захотим. У нас еще будут дети, я не так безнадежен.

— А я?

— А ты подрастешь, окрепнешь, здоровье поправишь. Все с нами будет хорошо, ясно?

Я просто киваю головой в знак согласия. Без лишних слов. Они сейчас не нужны. Олег в ответ прижимает ближе к себе, сцепив руки у меня за спиной. Обнимает крепко-крепко. Касается губами моей макушки. Мы можем много раз утверждать, что все наладится, но я знаю наверняка — это случится не так скоро, как бы нам хотелось.

— Я тату недавно сделал. Хочешь посмотреть? — отстраняется от меня и заглядывает в глаза блеском чистого серебра.

— Давай.

Мы отходим в гостиную к окну, откуда разворачивается прекрасный вид на город. Помню, первые дни любовалась им, пока не привыкла. И только на один вид я буду смотреть с одинаковым восхищением. На обнаженное тело Олега, которое теперь украшают черные загогулины на левой груди.

— Нравится? — спрашивает мягким голосом.

— Да. Больно было?

— Немного.

— Она красивая, — дотрагиваюсь до нее. Аккуратно. Кожа вокруг все еще красная, а его лицо слегка кривится, когда касаюсь рисунка холодными пальцами.

Каждая татуировка для него что-то значит. Помню тот день, когда он объяснял мне значение иероглифов на костяшках. А вот расположение вен не объяснил, но я сама догадалась со временем. И сейчас не сразу приходит в голову, что эти самые загогулины на груди — прописная буква «Е». Слишком красивая, со множеством вензелей и переплетений нитей, будто украли стилистику с какой-то летописи.

— Я тоже хочу тату, — добавляю спустя долгие минуты тишины.

— Тебе будет больно.

— Плевать.

— Хочешь, нарисую красками? Тебе понравится.

Олег, не дожидаясь ответа, тянет меня в мастерскую. В комнату, которую не посещала во время беременности и после выкидыша. Месяца четыре точно сюда не заходила, если не полгода. Здесь почти ничего не изменилось, все то же самое, только количество картин, стоявших в углу, стало чуть меньше, а на стене, справа от мольберта, красовалась «Хлоя».

— Где ты хочешь?

— Вот здесь, — освобождаю правое плечо от рукава объемной футболки и показываю на участок над левой грудью. — Сможешь нарисовать букву «О», как у тебя?

— Смогу. Краска будет долго держаться. Я где-то хранил специальную для боди-арта.

И мы начали работу. Сперва он обвел маркером рисунок, похожий на свой, затем нанес первый слой, растушевал. Второй. Третий. Сама ничего не вижу со своего ракурса, лишь чувствую прохладу маркера, красок, влажность кисти.

Чувствую, как во мне постепенно пробуждается интерес. Впервые за эти дни позволяю себе полюбопытствовать. Словно убрали барьер, который огораживал меня от каких-либо эмоций. Дал возможность пробраться кислороду в тюрьму. Наверное, он раньше рухнул, а я просто не заметила этого. Но это уже не важно.

— Ай, щекотно!

— Потерпи, я почти закончил.

— Все равно щекотно.

— Да? — он довольно улыбается. — А так? — Олег макает кисть в баночку и делает новый мазок на моем носу. Теперь не только щекотно, но и холодно.

— Эй! Так нечестно!

— Честно-честно! — и снова пачкает меня краской.

— Ну я тебе дам!

Беру со стола еще одну кисть, набираю краску и теперь размазываю ее по торсу Олега, стараясь не задеть бинт, которым мы недавно перевязали грудь, чтобы закрыть татуировку. Сначала накалякала линии красным, затем синим, зеленым. Получилась целая радуга на животе у моего мужчины и…

Черт! Я улыбнулась! Сама! Без наигранности и без обмана. Без необходимости усыплять бдительность моего мужчины. Уголки губ сами растянулись в разные стороны. Я улыбнулась ему и впервые за эти дни мучений увидела такую же искреннюю улыбку в ответ.

— Можно я у тебя нарисую?

— Только не на груди.

— Давай вот тут, — тыкаю на пресс. У меня сразу же появилась идея, что здесь можно изобразить.

— Хорошо.

Олег разводит краски, подготавливает кисточки и расставляет руки в стороны со словами: «Я весь твой». И я пользуюсь шансом, пока есть такая возможность. Обвожу коричневым цветом кубики пресса, пытаюсь растушевать так же, как он до этого, но у меня получается не так красиво, как у него. Размалевано, что ли. А в середине, где шрам, пытаюсь нарисовать цепочку. Одно звено за другим. Звенья выходят кривыми, но уже лучше, чем растушевка.

— Что это? — спрашивает он любопытно.

— Цепочка.

— Неплохо. Ты не так безнадежна. Было бы желание развиваться в этой сфере — меня бы перегнала, — улыбается мой мужчина.

— Будет, если ты захочешь.

— А чего хочешь ты?

Сложный вопрос. Сама до этого не понимала, что мне нужно от жизни. Застряла в своей раковине, в боли, в обиде на судьбу за эту горечь. За то, что отняла у меня маленького человечка.

А сейчас, на стадии возрождения, еще не придумала, чем лучше заняться.

И, видимо, никогда не придумаю.

Звонок в дверь застает нас врасплох. Мы никого не ждем: Эдгар недавно встречался с Олегом, а в домофон никто не беспокоил. Тем не менее Олег идет открывать дверь, пока я складываю кисти и следую за ним. В прихожую не иду, останавливаюсь в углу, там, где меня почти не видно.

Но в отражении я вижу гостью. Незваную…

— Здравствуй, Олег, — устало проговаривает женщина, которую видела лишь раз в жизни, с огромным белым одеялом в руках, похожим больше на конверт.