Глава 1. Медянка

Как бы мне ни хотелось немедленно изловить неведомого мага, надо было выходить на поиски Оберлинга. Кир собирался отправиться за ним вместе с Якобом и Морисом — одним из конюхов. Я заставила их взять меня с собой. И что с того, что я не хожу на лыжах? Зато я хожу по снегу! А на лыжах выучусь в следующем году.

Мне вняли: мужчины, как и лорд Оберлинг днем раньше, поняв, что я могу уплотнить им дорогу, предпочли передвигаться в зверином обличье. Я шла на своих двоих, а рядом со мной рысцой бежали два крупных пса и худая рысь. Конечно, я бы предпочла ехать верхом, но удерживать одновременно снег и незнакомое животное я бы, скорее всего, не смогла.

Двигаться в мужской одежде оказалось куда более споро, чем в куче юбок, но всё же оборотни были значительно быстрее меня. К подножью старой полуразрушенной сторожевой башни они добрались раньше, но подняться по укрытому рыхлым снегом крутому склону не смогли ни в зверином, ни в человечьем облике.

А вы думали, зачем я напросилась с вами? Выстроить из снега ступеньки для меня — дело пары минут.

Вот что забавно — в Славии я слыла водником, а здесь, в Галлии, сделалась снежным магом. Мне нравился снег — он оказался послушнее и полезнее воды.

Оборотни наперебой уверяли меня, что лорд Оберлинг внутри, да я и сама уже чуяла его присутствие. Квадратная башня вблизи была крепче, чем казалась снизу. Камни плотно прилегали друг к другу, дверь, освобожденная от снега, почти не тронута временем. Укрытие от непогоды сомнительное, но внутри куда безопаснее, чем снаружи. Там даже было довольно тепло: Максимилиан развел костер.

Впервые я увидела его зверя: это был очень крупный черный волк с белыми лапами и подпалинами на животе. Глаза у него ярко-голубыми. Даже пушистая шкура не могла скрыть болезненной худобы. Меня, не сговариваясь, мои спутники втолкнули в дымное пространство башни первой. Волк сверкнул глазами, медленно поднялся и поддел головой мою руку, как ластящаяся кошка.

Воспользовавшись разрешением, я сбросила рукавицы и запустила пальцы в густую теплую шерсть.

Мужчины обернулись в людей снаружи. Оберлинг, очевидно, был не столь чувствительным, и, не подумав пощадить моё душевное здоровье, стал распрямляться прямо при мне.

Зрелище не для нервных барышень: недаром оборотни не любят менять ипостась при свидетелях. Зверь поднимается на задние лапы, тело его трещит и скручивается, неуловимо меняясь. Счастье еще, что оборотни трансформируются вместе с одеждой: во всяком случае, взрослые. Таскать тулупы и валенки на зверином хребте довольно сложно.

С тяжелым вздохом я сдержала те резкие слова, каковые я бы непременно высказала своему недалекому супругу, будь у нас менее официальные отношения, но, полагаю, он отлично понял всё по моему взгляду.

— Я дурак, знаю, — с виноватой улыбкой произнес он. — Но и этот буран какой-то неправильный. Слишком уж внезапный, слишком… направленный на замок Нефф.

Мы с Кирьяном переглянулись и помрачнели.

Оберлинг жадно вгрызся в кусок холодного жареного мяса, который я взяла с собой. Надо было решать, что делать дальше: то ли возвращаться домой, то ли идти вперед на поиски Гленна и Марка.

Кирьян предложил мне и мужчинам возвращаться, потому что передвигаюсь я слишком медленно, но у Максимилиана была другая идея. Он поднялся по шаткой деревянной лесенке на второй ярус башни и, словно ярмарочный фокусник, вытянул оттуда дровни — легкие деревянные санки с упряжью. В них на собаках по зимнему времени перевозят дрова.

— Милославу я повезу сам, если она проложит нам путь. Эти места я знаю превосходно, я здесь вырос. Якоб и Морис отправляются домой: там сейчас необходимы мужские руки. Скорее всего конюшню надо латать, возможно, стоит пополнить запасы дров. И, конечно, негоже встречать в пути Зимнепраздник.

Я захлопала глазами: Зимнепраздник же! В самом деле, в Славии это самое важное событие зимнего сезона. Катанье на коньках, снежные крепости, костры на поляне в лесу, нарядно украшенные дома и, самое главное, подарки!

Зимнепраздник отмечают в самую маковку зимы: дальше день пойдет в рост, с каждым днем будет становиться всё теплее, хотя здесь до весны еще очень далеко, не менее двух лун. В Славии зимы недлинные, мягкие. Порой и снег не покрывает поля — тогда уж маги его зазывают. Бывало у нас, хоть и не часто, что на Зимнепраздник шел дождь.

Здесь уж зима так зима: никакого сравнения с нашей. Что же это, я в Зимнепраздник буду не в замке?

— Мы как раз к утру дойдем до Медянки, — продолжил Максимилиан. — Оттуда до шахты день пути. Встретить праздник в деревне — хороший знак, для деревенских жителей, конечно. А уж если при них будут целых два мага, то они будут просто счастливы.

На том и порешили — кто возразит лорду? Аккуратно усадили меня в санки, впрягли туда Оберлинга, и мы отправились в путь.

Поразительно! Видела бы меня сейчас Юлианна! Сам лорд Оберлинг тащит на санях ее непутевую внучку, а племянник мчится рядом, вздымая столбы снежной пыли. Несмотря на то, что супруг укутал меня еще и в свой тулуп (сказал, что ему всё равно бежать в теплой шкуре), я довольно быстро замерзла. К тому же очень хотелось спать, глаза закрывались сами собой. А ведь мне нужно было следить за дорогой, уплотняя перед оборотнями снег. В очередной раз провалившись в сон, я явственно увидела перед собой Тамана и услышала его насмешливый голос:

— Глупая женщина, знай свое место! Ты снова суешь свой нос в мужские дела, упрямица?

От жгучей обиды открыла глаза — вовремя: лапы оборотней уже проваливались в снег. А еще я чуяла горьковатый запах дыма. Пришедшая мне, верно, от усталости безумная идея заставила меня подскочить.

— Кирьян, — закричала я, но тут же закашлялась, захлебнувшись морозом. — Кирьян! Сделаем снежных коней! Ненадолго наших сил хватит!

Рысь затормозила, волк остановился как вкопанный, а сани все еще ехали вперед — насилу звери успели убраться с их дороги.

— Эта девочка — лучшее, что случилось в моей жизни! — с чувством прохрипел Кир, мгновенно принимаясь за работу.

Никаких коней у нас, конечно, не вышло — не в том мы были состоянии, но вот снежный вихрь, подхвативший сани, куда мы с огромным трудом встали, прижавшись друг к другу, как моченые огурцы в бочке батюшкиной кухарки — вихрь вышел замечательный. Казалось, прошло несколько мгновений, когда у подножья белой горы показались заснеженные холмики, из которых курился дымок.

На самом деле уже светлели звезды. Что ж, зато мы согрелись. Уже не сговариваясь — языки у нас с Киром ворочались с трудом — просто переглянувшись, мы привычно раскидали снег с домов, освобождая улицы, лесенки, каменные изгороди.

Миг — и мы, обессиленные, висящие с двух сторон на Оберлинге, стоим возле самого большого каменного дома о два этажа. Таща нас на себе (особенно меня, Кир еще способен самостоятельно, хоть и с опорой, переставлять ноги), Максимилиан принялся ногами колотить в деревянную дверь.

— Кого еще бесы среди ночи принесли? — раздался вскоре из-за двери грозный голос. — Проклятые оборотни, житья от вас нет!

— А чего сразу оборотни? — проворчал Кир.

— А кто ж еще по такому снегу может сюда добраться? — резонно спросил открывший дверь здоровенный мужик.

— Твой лорд, например, — насмешливо ответил Максимилиан, подхватывая мою начинавшую сползать тушку. — Давай, Людвиг, пускай нас в дом, да приготовь постели. И пожрать тащи — всё, что найдешь, но лучше мяса.

— Не оборотни они, — буркнул неведомый мне Людвиг, в котором я учуяла самого что ни на есть полноценного медведя. — Мой лорд — оборотень и есть. И этот, рыжий, тоже оборотень. А девку дохлую откуда взяли?

— Это моя супруга, так что придержи свой поганый язык, — ледяным голосом заявил Оберлинг.

— Четвертая что ли? — без страха уточнил медведь. — Что, еще не померла? Судя по виду, уже вот-вот!

Откуда только силы взялись? Я зачерпнула из сугроба доброе ведро снега и бухнула ее невежливому Людвигу прямо на голову: будет знать, как говорить гадости магу!

Дальнейшее вспоминалось урывками: меня раздели, напоили сладким чаем с молоком, мешком бросили в мягкую постель. Потом в полусне я постоянно сталкивала с себя отчего-то горячее и очень тяжелое одеяло.

Проснувшись от неприятной тяжести в мочевом пузыре, я еще некоторое время с интересом рассматривала низкий дощатый потолок. Было совсем светло, в небольшое окно били яркие солнечные лучи, освещая неказистую горницу. Деревянные стены завешаны коврами, в углу два сундука, на них лежит стопкою одежда. Рядом со мной на кровати, закинув на меня руку, спит мой супруг. Из одежды на нем только кальсоны. На мне, впрочем, тоже только панталоны и сорочка.

Терпеть дальше не было сил, я весьма бодро вскочила и запрыгала к сундукам, шипя от непередаваемых ощущений ледяного пола под ногами. Они тут что, совсем не топят что ли? Такое чувство, что я иду прямо по снегу. Моя одежда была в порядке, я быстро натянула чулки, теплые штаны и свитер. В качестве обуви мне предлагались короткие расшитые яркой вышивкой валенки. Первый раз видела такую красоту — на юге валенки носили только в лютые морозы, то есть не чаще пары раз в году. Выглянула за дверь, пританцовывая — где-то внизу слышались голоса. Рядом имелись еще две двери, но заглядывать я за них не решилась. Сбежала по деревянной лестнице, едва не сшибив крупную, красивую женщину с толстой русой косой.

— Проснулась, голубка? — обрадовалась она. — Пошли скорее, кормить тебя буду. Ты, похоже, голодала.

— Потом, всё потом, — жалобно проскулила я. — Мне нужно в уборную.

— Мыльня тут, разберешься сама, — быстро сориентировалась женщина, заталкивая меня в одну из дверей. — Горячая вода в бочке.

Несмотря на то, что здесь обычная деревня, отхожее место организовано роскошно — есть и фарфоровый стульчак с деревянной накладкой, и ведро с водой рядом, и небольшая, сияющая медными боками ванна. От ниши на стене пышет жаром: в ней стоит большой бочонок с краном и ведром под ним. Похоже, что с другой стороны печка, от которой и нагревается вода. В мыльне тепло, даже жарко.

Умылась теплой водой, пригладила волосы пальцами, в очередной раз порадовавшись, что Кир обрезал мне косы. Длинные волосы хороши в девичестве или в барском доме. Когда ты скачешь по полям, с ними сложно.

Интересно, все ли люди в деревне живут так хорошо, и откуда у них деньги на такую роскошь? В деревнях отца дома были проще, в основном деревянные, да это и понятно — камня в нашей равнине не добывали. Дерево куда дешевле. Кнесов дом, например, был наполовину из камня, наполовину из дерева.

В наших деревнях редко где в доме были мыльни. Отхожее место строили на улице, во дворе же ставили баню, а в доме, в специальном закуте возле печки, мыли в лохани только малых детей да больных. Считалось, что вода смывает всю хворь и злые помыслы, поэтому в доме ее оставлять было нельзя. Даже умывались деревенские на улице, там же и посуду мыли, и стирали. Помнится, я много горячилась, объясняя, что всё это предрассудки и глупости, но отец махал рукой. Пока людям удобно, они будут так жить. Когда-нибудь всё изменится.

А двухэтажными строили только трактиры и постоялые дома. Обычные избы были в три-четыре комнаты: трапезная и несколько спален, в зависимости от количества поколений семьи, живших в доме.

Откуда-то умопомрачительно запахло жареной курицей. Ноги сами понесли меня на запах. За большим столом в кухне уже сидели сладко жмурившийся Кирьян и вечно хмурый Максимилиан. Ждали только меня. Хозяйка поставила передо мной большую миску с дымящимся картофелем. На столе были и блины, и пироги, и запечённая курица.

Когда-то бабка, а за ней Линт учили меня, что девушка должна кушать аккуратно, деликатно и понемногу, и я всегда старалась соответствовать правилам. Сейчас мне было наплевать на это. Я слопала всю картошку, обе куриные ноги и затолкала в себя пирожок с яйцом. Потому что маги должны хорошо питаться. Кир съел всё остальное. На лавку напротив нас грузно опустился медведь, именованный Людвигом. Мужчина был невероятно огромным, в нем, наверное, было три Кира, да еще половинка Оберлинга. Знать, зверь его был крупным.

Я и раньше встречала оборотней-медведей, но столь большого — впервые. В Славии оборотней было мало, лишь переселенцы из Галлии или гости. Медведей среди славцев не было, только волки — серые или бурые.

Людвиг мне в диковинку: рослый и крепкий, заросший бурой бородой, аккуратно заплетенной в косички, с маленькими черными глазками; одна его рука была толщиной, как моя ляжка. Белый шрам на его щеке, терявшийся в бороде, цепкий взгляд, выбритые волосы на висках ясно говорили о том, что он бывший военный, не утративший своих привычек и здесь, в мирной жизни.

Прическа вообще может многое сказать о человеке (и об оборотне тоже). Например, в Славии две косы девушка носит только в девичестве. Если коса одна — перед вами замужняя женщина. Если на волосах черная или белая повязка или косынка — то вдова. У профессиональных военных, в том числе и бывших, всегда выбриты виски. Это значит, что именно этот человек отвечает за безопасность поселения и имеет право собрать ополчение. О, разумеется, это не относится к лордам! Лорды вольны носить любую стрижку, лишь бы это выглядело прилично. Впрочем, мало кто вообще их осудит за что бы то ни было.

У меня вообще нет кос. Но я вроде как леди, а это значит, что могу побриться хоть налысо.

— Чудны дела твои, Пресветлая, — наконец, заявил медведь, которому, видимо, надоело играть в гляделки. — За одним столом сидят два Браенга и Оберлинг, и все живы.

— Это с какой стороны посмотреть, — невозмутимо ответила я, подливая себе в кружку морса из глиняного кувшина. — Я, например, считаю, что за столом сидят два Оберлинга и один Браенг.

Людвиг расхохотался, и зрелище это было страшным. Я вообще вначале подумала, что у него начался какой-то припадок.

— Как ты ухитрился поймать в свои сети такую курочку? — с интересом спросил медведь. — Что она в тебе нашла?

— Я и не ловил, — пожал плечами Максимилиан. — Меня женили без моего согласия. Можно сказать, подкинули.

Людвиг перевел взгляд на меня, а я только развела руками: дескать, всё так и было.

Кир задумчиво разглядывал потолок, делая вид, что он совершенно не причастен к данному событию.

— И что теперь? — обалдело спросил Людвиг.

— Поживем — увидим, — философски ответил Оберлинг. — Скажи мне лучше, Гленн с Марком здесь проходили?

Разговор перешел на насущные проблемы. Да, Гленн и Марк прошли через деревню в сторону шахт. Нет, обратно не возвращались, да и какой дурак бы вернулся в такой буран? Спасибо магам (мы с Кирьяном вежливо склонили головы) за своевременную помощь. Нынче зима особенно сурова. В деревне дрова на исходе, а из дома не выйдешь. А коли выйдешь, вряд ли вернешься. Уже двое мужчин замерзли насмерть, заблудившись в метели. Три дома раздавило лавиной снега, сошедшего с горы, и не какие-то хибары, а прочные каменные здания! Люди, к счастью, спаслись, живут по соседям. Сейчас, когда погода наладилась (спасибо магам еще раз), можно будет поглядеть, что с хранившимися в подпольях запасами, и есть ли смысл что-то чинить, или лучше летом отстроить новые.

— Запасов хватит? — спросила я, пристально глядя на медведя, который, видимо, был в деревне старостой. — Голодать к весне не будете?

Мужчина отвел глаза.

— Конечно, будем! — сердито ответила за него жена, плюхнувшаяся на лавку рядом. — Этим летом у нас неурожай яблок, да огороды селью залило — не в обиду вам, миледи, магов своих нет, только приезжие, их не дозовешься, а реку совсем размыло. Мяса, наверное, хватит, если буйволиц заколоть к весне, да только детей малых одним мясом кормить не будешь. До весны, пожалуй, и дотянем, а дальше-то что? Весной тоже есть хочется.

— Вот что, — подумав, сказала я. — Те семьи, у которых дома раздавило — среди них дети есть?

— В одном трое малышей, в другом постарше ребята, а в третьем старики жили — тоже что дети малые.

— Пусть на лыжи встают, или сани снаряжают — на чем вы тут передвигаетесь? — берут личные вещи и идут в замок. Места там хватит, с одеждой поможем. Скотину, которая у этих семей осталась — под нож. Вряд ли её по снегу удастся перегнать. Весной решим, что дальше делать, может, прикупим. Молочных коз и коров оставить в домах, где малые дети. Если есть еще те, кто боится зиму не пережить, сироты там, или немощные — всех в замок, но с припасами.

Это меня батюшка так учил — всех немощных и осиротевших малых детей, коли беда пришла — в дом брать. Во-первых, кнес для своих подданных навроде отца. Он для того и над волостью поставлен, чтобы мудро управлять ей и заботиться о людях, а не чтобы мошну набивать. У крестьянина работа — на полях трудиться, у пастуха — за стадом смотреть, а у кнеса служба — разумно управлять своими владениями. А во-вторых, лишние руки никогда не будут лишними. Сегодня тебе кажется, что ты берешь в свой дом нахлебников, а завтра сироты вырастут, станут трудиться да милость твою помнить.

Запасы еды в замке немалые, а коли не хватит — из столицы помощи попросим. Не помрем с голоду, даже и всю деревню к себе переселив. Разве что тесновато будет.

Людвиг внимательно посмотрел на моего супруга, возражений с его стороны не увидел и кивнул.

— Старого Пата и его жену дети к себе забрали. Они, пожалуй, не согласятся их отпустить. Не по-человечески это. А вот вдову Горта и вовсе бы в замок перевести. Дети у нее далеко, одной ей сложно, приживалкой не идет ни к кому — стыдится. А такой зимой да в снегопад может и насмерть замерзнуть.

— Отчего же у вас, Людвиг, старицы в одиночестве живут? — прищурилась я. — Али нет доброго человека, кто их в матери возьмет? В Славии, пожалуй, запозорили бы вашу деревню.

Людвиг покраснел и надулся, как индюк, но супруга тут же ткнула его в бок.

— Правду говорите, госпожа, — затараторила она. — Я, хоть и не из Славии, а южной части Галлии, но и у нас так принято. Да только Айша степнячка, живет по своим обычаям, к чужакам в дом не пошла. И к вам не пойдет, госпожа, скорее умрет с голоду. Гордая.

— Ясно, — сказала я мрачно, поднимаясь из-за стола. — Дозвольте мне с ней переговорить.

Степнячка, значит. Степняки мне оказались не менее дороги, чем галлийцы. Пожалуй, что и более. Словно я всё-таки немного была женой степного хана. Где-то внутри.

Почувствовала тяжелый взгляд Оберлинга, обернулась. Мне показалось, что он прекрасно понял, о чем я размышляю. Но, как ни странно, не возражает. Вообще он на удивление быстро отдал мне бразды правления. Ведь это же его люди, его деревня, его владения. И подобные вопросы в отцовском доме всегда решал кнес. Или я.

— Сарина, найди леди Оберлинг валенки и приличную шубу, — внезапно вполголоса сказал мой супруг. — Обстоятельства нашего брака таковы, что у нее почти нет теплой одежды.

Хозяйка дома внимательно оглядела меня с ног до головы, что-то прикинула и через пару минут приволокла мне тяжелый толстый плащ, подбитый изнутри мехом, сплошь затканный алыми и золотыми диковинными цветами.

— Забирайте, владейте, — сказала она, с облегчением кидая это великолепие на лавку. — Для меня слишком яркий, для дочки моей велик. Как на ярмарке купила, так ни разу носила. Я ж как сорока: хватаю всё блестящее, а потом жалею.

У меня тоже никогда такой роскоши не было, и накидывала я на плечи плащ с некоторой робостью. Он был хоть и тяжелым, но на плечи лег столь мягко, столь нежно окутал меня теплом, что я мгновенно в него влюбилась и дар приняла с искренней благодарностью. Я увидела, что хозяйка довольна этим. Вроде и от вещи ненужной избавилась, и леди Оберлинг уважила.

А вот валенки были самые обыкновенные, но всё же грели они лучше, чем мои щегольские кожаные сапожки, годные только на то, чтобы расхаживать в них по чистой мостовой.

На улице было морозно. Зимний воздух будто подрагивал, рябил. Я чувствовала, что это пары воды, растворенные в воздухе, словно дым, цепенеют от холода, в любой момент готовые мне подчиниться. Сейчас уже можно было разглядеть деревню до самого ее края. Гора здесь уходила вверх то полого, то скачками. Дома лепились к отвесным скалам, будто ласточкины гнезда. Это было красиво и рационально, дворы в таких домохозяйствах были ступенчатые. Наверное, летом здесь очень удобно выращивать овощи.

Домов было много, больше пятидесяти. Сразу виден край, где прошла лавина: от двух домов остались лишь остовы, у одного снесена крыша.

На улицу уже высыпали ребятишки поглазеть на гостей. Они были похожи пестрых птах, круглые от надетых на них одежд. Дети есть дети: они смеялись, катались в снегу, визжали. Среди них бегали две крупные собаки. Желая их развлечь и убрать лишний снег с улиц, я быстрым движением рук (с каждым разом мне это давалось всё легче) соорудила им снежную горку со ступеньками и, увидев искренний восторг на румяных лицах, еще и небольшую крепость. Как они обрадовались, как прыгали!

Сарина покачала головой недовольно:

— Ах, миледи, нам бы склоны укрепить и русло реки, до забав ли?

Но прежде, чем я успела придумать едкий ответ, мы подошли к небольшому каменному домику с полуразрушенной каменной изгородью вокруг. Сарина не стала стучаться, просто распахнула дверь и зашла внутрь.

На миг мне показалась, что я попала в степной шатер: пол в домике был застлан цветными ковриками, стены завешаны шкурами зверей, в углу были накиданы шелковые подушки. Хозяйка этого великолепия нашлась не сразу, до того она была миниатюрна. Узкие черные глаза смотрели живо и внимательно, совершенно белые волосы стягивала вдовья лента, сама женщина куталась в стеганный алый халат с изумрудным кушаком, некогда роскошный, а ныне потрепанный и выцветший. Лицо Айши в полумраке не казалось старым, но морщинистые руки и шея выдавали возраст.

Кляня себя, что не удосужилась хоть сколько-то выучить приветственные фразы на языке Тамана, я, тем не менее, склонилась перед ней в церемонном поклоне, сложив руки перед грудью так, как это делали в Cтепи.

— Приветствую тебя, дочь Звездной кобылицы, — вспомнила я ритуальную фразу. — Да будет шатер твой крепок, а потомство твое многочисленно, как песок. Что занесло дочь степей в холодный горный край?

Женщина встрепенулась, вскинула голову, пытаясь найти в моем лице что-то знакомое, но увы — на степнячку я была совсем не похожа.

— Приветствую тебя, госпожа, — с невольным вздохом ответила Айша. — Да будет всегда резв твой конь и светлы ночи. Я счастлива встретить кого-то, кто знает обычаи моего народа. Я чувствую в тебе дыхание Великой Степи, но не понимаю, как такое возможно.

Я искоса поглядела на сопровождавшую меня женщину, и та, совершенно правильно всё поняв, молча исчезла за дверью.

— Великую Степь я ношу в своем сердце, — трагическим шепотом сказала я Айше. — А особенно ее хана, назвавшего когда-то меня своей шабаки.

Женщина впилась в меня глазами, судорожно вцепившись в отвороты халата. Не знаю, что она увидела во мне, но голова ее склонилась:

— Великая, — смиренно прошептала она. — Да продлятся дни твои на земле.

— Айша, — сказала я твердо. — Всё это должно остаться между нами. Я теперь леди Оберлинг, а Степь для меня лишь шрам на сердце.

— Но от этого ты не перестала быть шабаки, — по-птичьи склонила голову набок женщина. — Напротив, ты стала ей еще больше. Звездная кобылица не должна жить на земле. Она лишь изредка посещает своих возлюбленных детей. Но народ знает, что, пока она жива и хранит Степь в своем сердце, колодцы не иссякнут, а солнце не потускнеет.

Понимать витиеватую речь степняков сложно. Они говорят одно, подразумевают другое, а думают третье. К примеру, столь любимая женщинами фраза про резвого коня и светлые ночи подразумевает вовсе не коня. Я ведь уже говорила, что в Степи постельным утехам придают немалое значение, а для воина смерть не так страшна, как мужское бессилие?

— Послушай, дочь славного отца, — начала было со вздохом я, но была бесцеремонно перебита.

— Называйте меня просто Айша, леди Оберлинг. Я живу в Галлии уже сорок лет, и, хотя поговорить по обычаям Степи мне было приятно, но, право, это слишком утомительно.

— Хорошо, Айша, — обрадовалась я. — Тогда ответь, почему ты живешь одна? Ты почтенная детная вдова, но зимой одной сложно, а от переезда в чью-нибудь семью, как мне сказали, ты отказываешься.

— Я оракул, миледи, — просто сказала женщина. — Пусть не обученный, но дар у меня сильный. Я не вижу своей жизни ни в чьем шатре.

— А в моем?

— Вы вправду возьмете меня в свой дом? — растеряно спросила Айша. — Но зачем?

— Я — хозяйка этих мест. А хорошая хозяйка — как хорошая мать — должна заботиться о своих детях. Тем более, ты мне вдвойне дорога. Как моя подданная, и как подданная Тамана.

— Таман? — мечтательно спросила женщина. — Сильное имя. Хорошее для Степи имя. Этот мужчина не будет счастлив в жизни, но с ним его народ достигнет небывалых ранее высот. Кто он, чей сын?

— Он внук Шурана, — ответила я.

— Шуран был силен, но Таман будет сильнее, — предсказала Айша. — Послушай, шабаки! Ты вернешься в Степь… скоро! Ты оставишь там свое сердце! Возьми меня с собой? Я ушла оттуда в дом мужа. Я прожила здесь счастливую жизнь. Но сил у меня еще много, а Оракулов в степи мало. Я могу принести пользу своему народу. Да и надоели мне эти холода хуже полыни.

Но из всей ее фразы я услышала только одно: я вернусь в Степь.

— Ты точно знаешь? — нервно спросила я, сдерживаясь от заламывания рук. — Я вернусь?

— Звездная кобылица всегда возвращается.

— Навсегда?

— Ты должна решить сама.

Демон раздери этих пророков! Ни слова без интриги, ни жеста без ужимки!

— Значит так, Айша, — устало сказала я. — Собирай вещи. Вдовы не должны жить одни. Я беру тебя… ну хоть в швеи. Ты ведь умеешь шить? В Степи все женщины умеют шить.

— Я вышивальщица, — легко пожала плечами Айша.

— Хорошо, будешь вышивальщицей.

Не дав ей придумать причину для отказа, я вышла на улицу и полной грудью вдохнула морозный воздух. Он обжег мне горло, в носу защипало, на глаза навернулись слезы. Мне было тошно, противно от себя. От своей радости при виде степнячки, внутреннего возбуждения от воспоминаний о Тамане. Для чего я это сделала, зачем раскрыла душу постороннему человеку? Стоит ли эта совершенно чужая мне женщина моего душевного спокойствия?

Скрывать от себя не стоит: с супругом мне вновь повезло. Как везло до этого с Таманом и с Германом. Волчека я в расчет не беру. Почуяв на нем запах другой, я больше не воспринимала его как своего мужчину.

Я прекрасно знаю, что в мире есть те, для которых женщина — лишь предмет интерьера, бесправная рабыня, домашнее животное.

Неоднократно деревенские женщины приходили к отцу с жалобами на бьющих их мужей. Отец обидчиков карал сурово, чтобы впредь никому неповадно было обижать слабого. А если мужик калечил ребенка (и такое случалось) — дорога ему была только на каторгу в каменоломни. У простого люда драки были нередки, но я прекрасно понимала, что это скорее не из-за происхождения, а из-за простоты нравов. И среди моего круга такое запросто могло произойти. Просто для многих существовали какие-то границы, которые переступить было страшно. Родители женщины, прочие родственники, общество, государь, в конце концов.

Я помню, как старшая дочь кнеса Василевского, моя хорошая подруга, в один день вернулась к отцу со ссадинами на лице и сломанной рукой. Мой отец тогда ездил к государю за разводной грамотой. Что пережила Людмила в своем коротком браке, кроме побоев, она рассказала единственно моему отцу, который был наиболее близок к столице и оттого считался первым в приграничье ходатаем, который и доносил до государева суда все жалобы и тяжбы. Муж Людмилы был из ближней свиты государева сына, а Василевский — всего лишь провинциальный кнес. Поэтому, вероятно, насильник был уверен в своей безнаказанности.

Не вышло. Отец добился, чтобы наказание было по всей строгости, поговаривали, что даже с избытком. Мужа Людмилки казнили в назидание другим. Был бы не столь высокой птицей — обошлось бы каторгой лет на пять, или разводом и огромным откупом, а то и вовсе бы замолчали. Но человек, приближенный к наследнику, должен являть собой образец добродетели. Избиение беременной жены — не тот случай, на который мой отец закрыл глаза. «Не удерживает добродетель — пусть держит страх» — фраза отца, которую на все лады повторяли в то время в обществе.

Мне невероятно повезло, что мой супруг оказался спокойным и порядочным человеком. Здесь, в горах, вдали от столицы, он мог творить всё, что ему вздумается, и некому было бы меня защитить.

А я, неблагодарная и неправедная, пытаюсь разделить свое сердце пополам и полюбить сразу двоих.

Не выйдет. Сердце так не делится.

Заскрипела дверь за моей спиной. На крыльцо вышла Айша, укутанная в тулуп и несколько шалей так, что только нос и видно было. В руках у нее был довольно большой узел.

— Я не вернусь сюда, миледи, — спокойно сказала она. — Супруг строил дом на совесть, он крепкий и удобный. Надеюсь, он послужит кому-то еще.

— А где твои дети, Айша? — спросила я. — Отчего они улетели так далеко?

— У меня две дочки, — улыбнулась женщина. — И обе как я — на край земли пойдут за любимыми. Я их вырастила и выпустила как птиц. Они вышли замуж за двух братьев и живут в Пригорках, это в двух переходах отсюда.

На краю деревни уже собрались те, кто хотел зимовать в замке Нефф. Зимнепраздник завтра, встретить его под крышей своего господина явно лучше, чем в чужом доме. На это я и рассчитывала. Селяне могли собираться и несколько дней, но именно сейчас поторопились.

Доберутся ли они сами?

Судя по высокому небу, непогоды ждать не стоит. Дорога до замка известна всем. Большинство тут — оборотни. Доберутся, ничего им не сделается. Тем более мой супруг что-то им сейчас объяснял, размахивая руками.

— Лорд Оберлинг редко балует нас своими визитами, — сказала мне неслышно подошедшая Сарина. — Мы привыкли выживать сами. Спасибо вам, миледи. Нам очень повезло, что вы стали леди Оберлинг.

— А старый лорд? — полюбопытствовала я. — Он был более рачительным хозяином?

— Люди говорят, что с того дня, как замок Нефф покинули Браенги, у Пригорья не было хозяина. И нет здесь покоя и сытости. Горы не любят Оберлингов. Много людей ушло в другие места…

— В таком случае, скажите людям, что всё меняется. Браенги вернулись служить своему народу. Я — Браенг, Сарина.

Искоса я посмотрела на открывшую рот женщину и широким шагом направилась к супругу.