глава четвертая

Глава 4

Соло на вершине

Тропа уводила прочь от тяжелого, въедливого запаха серных источников и шаркающих шагов старой, дряхлеющей Европы. Под ногами мягко пружинил толстый ковер из прошлогодней хвои и бархатистого, изумрудного мха, усеянный смолистыми шишками. Утренний лес дышал прохладой, влажной землей и тем особым, кристально чистым озоном, который бывает только в горах на рассвете. Роса еще не сошла, вися тяжелыми бриллиантовыми каплями на резных листьях папоротников, окаймлявших узкую дорожку.

Георгий шел легко, широким, уверенным шагом, почти не прислушиваясь к своему дыханию. А ведь оно было чистым и глубоким, без малейшего намека на тот предательский, булькающий свист и спазмы, что мучили прежнего хозяина этого тела долгие годы. Он вбирал в себя холодный воздух полной грудью, наслаждаясь забытым чувством абсолютного, звенящего физического здоровья. Мышцы наливались силой, кровь пульсировала ровно и мощно.

Вслед за ним, метрах в пяти позади, стараясь ступать бесшумно, словно рысь, двигался Степан Котов. Урядник Собственного Его Императорского Величества Конвоя был одет в добротный, но нарочито неприметный европейский костюм серого сукна, который сидел на его литых, широких плечах откровенно чужеродно. Котов не привык к узким английским пиджакам и жестким воротничкам, его мощному телу мучительно не хватало привычной тяжести ремней и шашки на поясе. Однако эта цивильная, мирная оболочка не могла скрыть хищной, звериной грации потомственного терского казака. Его обветренное, рубленое лицо с жесткими усами оставалось непроницаемым, но цепкий, колючий взгляд непрерывно сканировал густые заросли орешника, изгибы тропы и игру теней под кронами вековых елей. Хотя здесь, в этой благополучной, курортной Богемии, пропитанной ароматами венского кофе и дорогого парижского парфюма, единственной опасностью могли стать разве что слишком любопытные туристы, выбравшиеся на утренний моцион.

На небольшом выступе скалы, словно специально созданном самой природой для уединенного созерцания, они сделали привал. Деревянная скамья, потемневшая от осенних дождей и покрытая легким налетом серебристого лишайника, стояла на самом краю обрыва, открывая потрясающий, захватывающий дух вид на весь Мариенбад.

Город внизу казался искусно сделанным макетом под невидимым стеклянным куполом. В лучах восходящего солнца переливались аккуратные, словно умытые терракотовые крыши фешенебельных отелей, белели строгие линии античных колоннад над источниками, извивались, как брошенные ленты, гравийные дорожки парков. Крошечные, едва различимые фигурки людей уже начали совершать свой бесконечный, размеренный круиз между бюветами с целебной водой и кофейнями.

Георгий сел на прохладные доски скамьи, прислонив к колену гитару, купленную третьего дня в местной музыкальной лавке у старого чеха. Инструмент был простым, без изысков перламутровой инкрустации, с декой из светлой ели и задней стенкой из темного ореха, но обладал удивительно приятным, звонким и глубоким тембром. Он зажмурился на ласковое утреннее солнце, чувствуя, как тепло пропитывает тонкое сукно его штатского пиджака, и начал лениво, почти неосознанно перебирать струны.

Мелодия текла сама собой — неторопливая, с легким оттенком светлой мужской грусти, какая бывает у уставшего солдата на редком, нежданном привале. Пальцы, сохранившие моторику прошлой жизни, привычно зажимали аккорды, извлекая из деревянного корпуса тягучие, резонирующие звуки.

Георгий смотрел на мирный, сонный город в долине и невольно проваливался в воспоминания. Перед внутренним взором вставали совсем иные пейзажи: серые, раскрошенные взрывами руины бетонных коробок, тяжелое, свинцовое небо, прочерченное трассерами, и тошнотворное чавканье кровавой грязи под тяжелыми современными берцами из его «прошлой» жизни. Он помнил запах сгоревшего пластика, кордита и немытых мужских тел в тесных укрытиях.

А здесь, в тысяча восемьсот девяносто девятом году, время словно застыло в золотистом, прозрачном янтаре. Прекрасная эпоха. Люди внизу верили, что этот век разума и прогресса бесконечен. Но Георгий слишком хорошо знал, что этот покой — лишь красивая, хрупкая иллюзия. Фата-моргана перед великой, всепожирающей бурей, которая уже собирается за горизонтом, чтобы через полтора десятка лет утопить всю эту европейскую идиллию в океане крови, иприта и колючей проволоки.

«Они съезжаются сюда со всей Европы лечить свои расшатанные нервы и забитые камнями почки, — думал он, скользя взглядом по острым шпилям католических соборов, пронзающих утреннюю дымку. — Они пьют горькую воду и обсуждают выставки картин. Но как вылечить целую страну от прогрессирующей слепоты? Как вытащить Империю из того исторического тупика, куда её радостно, с песнями и манифестами, тянут на убой?»

Котов прислонился к шершавому стволу могучей сосны чуть поодаль, сливаясь с тенью. Урядник молчал, словно окаменев, но Георгий спиной чувствовал, что казак одобряет эту паузу. Им обоим нужна была эта тишина перед грядущими битвами.

Георгий резко сменил ритм и взял несколько жестких, мажорных аккордов, словно прогоняя нахлынувшие тени кровавого будущего.

— Знаешь, Степан, — произнес он негромко, не оборачиваясь. — Красиво здесь. Почти как у нас, в Ай-Тодоре. Только вот море они зачем-то заменили лесом.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, — басовито, вполголоса отозвался Котов, не сводя глаз с изгиба тропы внизу. — Лес богатый, ухоженный, словно парк. Только воздух здесь… пресный какой-то, неживой. Нашим, домашним, не пахнет. Полыни нет, дымка степного.

Георгий усмехнулся одними губами. Домом для него теперь была не конкретная усадьба в Крыму или дворец на Неве, а вся эта огромная, парадоксальная, неповоротливая махина Империи, которую он дерзко взялся развернуть над самой пропастью, ломая старые механизмы и строя новые. Он снова тронул струны, наигрывая мотив, который в этом веке еще никто не слышал, — ритмичный, жесткий мотив одинокого волка, который готовится к долгому, беспощадному пути.