Глава восьмая

Не думала, что когда-нибудь придется ругать мать за неподходящего парня. Следовало догадаться, что Хелен в порыве наведения чистоты доберется и до комнаты Вельзевула. И не сможет пройти мимо несчастного и всеми покинутого умирающего… хотела бы я сказать старика, но, увы, даже на волоске от смерти Вельзевул под крылом моей мачехи почти вернул себе былую привлекательность. И что-то мне подсказывало, этот волосок, отделявший отца от конца, стал густым, прочным и шелковистым, как в рекламе шампуня. И нам еще долго не придется гулять на поминках.

На всякий случай я помахала у него перед лицом рукой. Просто чтобы убедиться, что он все еще слеп.

— Я не вижу тебя, но отлично слышу, как ты мельтешишь, — хмыкнул он. — Что привело тебя ко мне? И что значит твое «сломали архив»? Чем тебе помешала библиотека личных дел и порталов?

— Вот это меня к тебе и привело. Не думал, что стоит рассказать наследнице, что Светлый Предел ведет в бесконечные лабиринты архива? Неужели не обидно так бездарно профукать Повелительницу, которую даже Стикс не взяла?

— Значит, ты была в Малуме, — задумчиво протянул Вельзевул, явно не собираясь отвечать на претензию. — И выбралась, разрушив архив своей силой. Интересно. О такой возможности я никогда не думал. Впрочем, мы всегда запечатывали магию, поэтому вероятность, что у кого-то получится, была близка к нулю.

— Вы запечатывали магию, лишая иных и души возможности защититься, а когда они проходили через Предел, то попадали в ловушку, из которой нет выхода!

— Через Предел не могут пройти те, в ком нет моей крови.

— Дэваль прошел.

— Моя магия слабеет. Не только Темный Предел грозит рухнуть. Но я сделал все, чтобы никто не смог пересечь черту. А если вдруг подобное бы случилось… то тайна Элизиума осталась бы навеки в лабиринтах архива.

— Зачем? — Я покачала головой. — Зачем было лгать?

— А ты не понимаешь? Какой был выбор? Пангея раскололась, души отправились в немагические миры, но грозили уничтожить и их. А еще были иные. Лишенные дара перерождения. Что мы могли им предложить? Жить в умирающем Мортруме? Ненавидеть души, которым повезло чуть больше? Сдерживать тьму, чтобы кому-то там, на Земле, вольготно жилось? Никто из стражей, судей и магистров не стал бы делать то, что делать необходимо, без цели. И мы ее придумали.

Он вздохнул и безошибочно нашел на тумбе чашку с остывшим чаем. Да, ему определенно лучше. Интересно, от чего, не Хелен же исцеляет его добротой.

— Мы придумали Элизиум. Это было несложно. Аид уже существовал, и райский уголок прямо таки напрашивался. Пришлось потратить много сил, чтобы создать иллюзию существования Элизиума. Но все получилось. Иные грезили о счастливом будущем. Души учились хранить свои миры. В Мортруме воцарился порядок. Появились министерство, колледж, Виртрум. Мы наладили жизнь, как смогли! Дали им стимул…

— А что делали с теми, кто задавал вопросы? Не я же одна догадалась, что дело дурно пахнет.

— Они получали свой пропуск в лучшую жизнь. — Вельзевул пожал плечами.

Меня передернуло. Сколько сотен или тысяч иных закончили свое существование в архиве, раздавленные вестью о том, что их прекрасной мечты не существует. Может, они и сейчас там. Может, превратились в таких же монстров, как и те, что живут в аиде.

— То есть ты просто заставил целый мир мертвых работать ради несуществующей цели⁈

— Вот такое оно, — медленно произнес Вельзевул, — твое наследство. Как ощущения?

Я открыла было рот, чтобы выдать осуждающую тираду, но не смогла издать ни звука. Потому что не знала, что сказать. Представила Мортрум, в котором иные смотрят на души и знают, что нет даже призрачной надежды выбраться из умирающего мира. В котором нет колледжа и министерства, нет проводников, нет никакого смысла вставать по утрам, идти на службу, а после — с наслаждением потягивать эссенцию в баре.

Может, в чем-то отец и прав. Может, благодаря всей этой лжи Мортрум протянул чуть дольше.

— Ты знал, что затевают Самаэль и Лилит?

— Я предполагал, что кто-то из мальчишек может попытаться освободить мать, но ставил на Дэва.

«И легко в это поверил, когда Самаэль все свалил на него», — подумала я.

— Почему они не пускают души в Мортрум?

— Чтобы мы не смогли вернуть Землю обратно душам. Стражей все меньше, Предел слабеет. Скоро темные души хлынут сюда и Мортрум окончательно превратится в населенную голодными монстрами безжизненную пустыню.

— Но они ведь пойдут дальше. И Лилит все равно придется что-то придумать.

— Ее сил вполне хватит, чтобы поставить Предел на Земле и не пускать туда души из аида. Конечно, рано или поздно магия Лилит уничтожит и Землю. Но ей не привыкать — она целую вечность провела на безжизненном куске камня в абсолютной тьме.

— Просто прекрасно, — пробормотала я. — У нас нет сил, чтобы выпереть Лилит и ее компанию с Земли. У нас нет сил, чтобы помешать убийствам балеопалов. У нас нет сил, чтобы сдержать темные души. Мы можем только поддерживать видимость нормальной жизни столько, насколько хватит сил, но в итоге все равно будем разорваны ордой монстров, жаждущих отмщения.

— Я надеялся, мне хватит сил вырастить тебя, — неожиданно устало произнес Вельзевул. — Представлял, как ты закончишь колледж, станешь во главе министерства, а потом изменишь наш мир. У тебя удивительный дар, Аида, ты создаешь жизнь. Мортрум много веков не видел ничего, столь же красивого, как твои деревья. К сожалению, это действительно конец мира мертвых… но ты еще можешь кое-что сделать. Ты можешь подарить им крошечный кусочек Элизиума наяву прежде, чем все закончится.

— Ничего не закончится, — упрямо пробормотала я. — Мы что-нибудь придумаем. Тордек умный, Ридж хитрый, у Шарлотты восемь лап, а у меня нет тормозов. Придумаем.

Отец улыбнулся. Такой… очень отцовской улыбкой, обозначающей «ты так наивна, дитя, но лишь время поможет тебе это понять».

— Твоя мама тобой бы гордилась.

Я украдкой вытерла набежавшие на глаза слезы.

— Моя мама пожертвовала не только жизнью, но и душой, чтобы я сюда попала. Она верила, что ты сможешь защитить вашу дочь. Если бы Самаэля или Дэваля хоть кто-то любил бы так сильно, как она меня, мы бы уже жили так, как вы даже в фантазиях об Элизиуме не представляете!

— Тебе нужно было согласиться на предложение Самаэля и уйти. Жаль, что ты влюбилась не в того мальчика.

— Тот мальчик — единственный из твоих сыновей, кто остался рядом. Хотя я бы на месте Дэваля по-тихому тебя ночью придушила.

— Ты плохо его знаешь. Дэваль очень хорошо понимает, что нам грозит. Он умрет рядом с девушкой, в которую влюблен. А я — здесь, в этой комнате, прокручивая в памяти невероятно длинную историю о том, как у меня не получилось сохранить прекрасный живой мир.

Я поднялась. Не было никакого желания еще глубже погружаться в богатый внутренний мир Вельзевула. Пожалуй, отец был единственным, кого я не понимала совсем. Может, прожитые века наложили на него отпечаток. А может, он и стал Повелителем мира мертвых, потому что просто не умел привязываться, любить и заботиться. В любом случае, шанса стать на него похожей у меня уже нет, и в этом несомненный плюс ситуации.

— Знаешь, — донесся его голос, когда я уже была в дверях, — я часто думаю в последнее время: а если бы Ева и Лилит никогда не появились в Пангее… если бы волей судьбы арахны попали бы в какой-то другой мир… был бы у нас шанс сохранить его таким, каким задумывали боги?

Что-то в этой мысли было. На миг я словно ощутила странный холодок, коснувшийся кожи и услышала шепот, едва уловимый, доносящийся откуда-то из недр дома. Но, прислушавшись, я различила лишь треск пламени в камине в комнате Вельзевула.

Дэваль сидел за столом, изучая какую-то огромную карту. В расстегнутой наполовину рубашке, с растрепанными волосами. Непривычно домашний и почти не раздражающий. Почти — потому что все еще нет-нет да хотелось как следует укусить его, в честь прошлых заслуг.

— А что если для нас вообще не предусмотрен хэппи-энд? — спросила я. — Если мы не найдем выход? Как и полагается настоящим правителям, погибнем на земле, которой должны повелевать?

Он поднял голову.

— А что если я этот выход нашел?

До меня не сразу дошел смысл его слов, потому что я совершенно примитивно отвлеклась, любуясь открывшимся видом. В Дэвале, сидевшем с крайне умным видом, освещенным всполохами пламени, было слишком много очарования. Какие уж тут планы по спасению мира: я восхищалась тем, что именно мне такая красота досталась, и почти даром!

— Я надеюсь, этот выход не подразумевает войны с Лилит и Самаэлем, потому что мы на сто процентов продуем. Хотя если надо героически, но глупо погибнуть — я первая в очереди.

Он улыбнулся, но глаза остались серьезными.

— Иди сюда. Смотри.

Приблизившись, я увидела карту архива. Поверх старых черних Дэваль изобразил нечто, смутно напоминающее… мое лимонное дерево. Оно разнесло все здание, превратив в груду камня. Листы из личных дел разлетелись на много километров вокруг, и экологи нашего мира бы взвыли: по течению Стикс в сторону Виртрума неспешно плыли килограммы макулатуры с расплывшимися чернилами. На рисунке дерево делило карту на несколько частей, и в каждой из них Дэв нарисовал по жирной точке.

— Нужна пояснительная бригада, — нахмурилась я. — Что это?

— Архив. Когда мы выбрались, я отправил парочку стражей, проверить, как дела с порталами в немагические миры. Ни один не пострадал, так что мой старший братец еще может забрать свой заслуженный удар в челюсть. Но речь не об этом. Посмотри, твое дерево разделило Архив. Вот это, — он ткнул в точку на карте, — портал на Землю. Это — в мир балеопалов. Это — в мир без суши.

Я все еще не понимала, куда он клонит, но так устала, что слушала бы его низкий размеренный под аккомпанемент треска дров вечность.

— И что? Мое лимонное дерево подарило нам невероятную мощь?

— Нет, оно здесь ни при чем, просто натолкнуло меня на мысль. Эти порталы в полуразрушенном Архиве, в разных его частях, разделенные чужеродной магией, очень напоминают Пангею, разделенную на куски из немагических миров и Мортрума. И точно так же когда-то Ева и Лилит, придя в наш мир, раскололи его своей магией, на части. А теперь добивают то, что осталось.

— Довольно обидный намек на схожесть между мной и твоей матерью, хотя тогда наши отношения становятся более понятны.

— Я тебя сейчас укушу, — серьезно предупредил Дэваль.

— Молчу-молчу. — Я улыбнулась. — Ладно, ты прав, метафора красивая и понятная, и что?

— Тебя не учили, что после слов «молчу-молчу» надо выдержать хотя бы пару минут?

На этот раз я героически промолчала. И, убедившись, что я готова внимать, Дэваль продолжил.

— Давай просто выгоним Лилит обратно в дыру, из которой она вылезла.

Воцарилась тишина. Открыв рот, я смотрела на него и пыталась подобрать хоть какие-то слова, но в голову, как назло, лезли только непечатные знаки.

— Что значит выгоним обратно⁈ Как⁈

— Очень просто. Выясним, откуда они к нам заявились и найдем способ отправить обратно. Влияние магии арахны на миры исчезнет и Земля будет в безопасности. Без Лилит иные ничего не смогут сделать. Мы или восстановим привычный порядок, вернув души в классические циклы перерождений, или…

— Или?

— Возможно, это будет не нужно. И со временем, если магия Лилит не будет отравлять миры, Пангея восстановится, мы снова станем одним целым.

Я неуверенно рассмеялась.

— Ты что, серьезно?

— А что тебя смущает?

— Это же легенды, Дэв! Пангея и арахны, властвующие над прекрасным миром…

— А поезд, везущий тебя в мир мертвых? А приборы, измеряющие качество твоей души? А свекровь с паучьей задницей? Тебя только мой план смущает во всей этой истории?

— Но мир таков сейчас. А то, о чем говоришь ты, было много лет назад… да блин, тысячи, а то и миллионы! Никто из ныне живущих не знает наверняка, что случилось. Твой отец стал Повелителем уже после раскола Пангеи, Ева пропала, а Лилит вряд ли любезно подскажет, как отправить ее в магическо-эротическое путешествие!

— На наше счастье у нее есть три сына.

— Ага, старший — хитрый был детина, средний был совсем дурак, младший съехал от греха.

— А невестка вообще стерва, — надулся Дэваль.

Но все же поднялся и извлек из-под стола знакомое полотно — его мы нашли в сгоревшей части дома, и принадлежало оно кисти Дара. Земной пейзаж. Стоящие у разлома арахны.

— Дара не просто назвали Даром. Талант к искусству у иного — это не то же самое, что талант в немагическом мире, а нечто гораздо более глубокое. Его рисунки — это прошлое и будущее, скрытые смыслы, суть вещей, которую мы не замечаем. Это, полагаю, начало истории мира мертвых. Появление Лилит и Евы не прошло даром, появился разлом. С него все и началось. После его появления изменились потоки энергии, Пангея стала раскалываться и, наконец, перестала существовать.

— Да, наверное, ты прав. — Я пожала плечами. — Но что мы с этим сделаем?

— Избавимся от этой штуки. Полагаю, нам понадобится магия арахны, раз уж они это натворили. И полагаю, что мама вряд ли подарит нам на свадьбу самоубийство. Но… у нас есть Шарлотта. Она неопытная арахна, но и мы никуда не торопимся. Давай для начала взглянем на разлом и посмотрим, что там?

— Ты это серьезно?

— Вельзевул создал Темный Предел, защищающий миры от темных душ. Ты обладаешь его силой, и она стремительно растет — ты разнесла Архив и выжила, прыгнув в Стикс. У нас есть арахна и нет другого выхода. Лилит рано или поздно уничтожит последний прекрасный мир. Мы не можем уничтожить Лилит — нам не хватит сил. Но мы можем сделать мир сильнее.

Мы долго молчали. Я пристально смотрела на картину и казалось, пейзаж оживал. Я могла поклясться, что слышала шолох листвы вдали, и звенящую тишину тьмы в расщелине. Ощущала на лице теплый ветер и почти чувствовала то же, что чувствовали две арахны, никогда прежде не видевшие такого красивого мира.

Было что-то невероятно несправедливое в том, что их появление его почти уничтожило.

— Хорошо, — откликнулась я. — Давай попробуем.

В конце концов, хвататься за призрачную надежду лучше, чем обреченно ждать вечную тьму.

Я бы с удовольствием отправилась в спальню, юркнула под одеяло и насладилась длинным крепким… сном. Но в то же время хотелось остаться. Продлить мгновение тепла, совместных планов, пусть и немного безумных. Я даже не думала, что для нас с Дэвалем подобное возможно. Что однажды мы будем стоять вот так, рядом, ни от кого не скрываясь, и не ломая себя.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел поговорить с тобой.

— Судя по тону, вряд ли о чем-то хорошем.

— Скорее… — Дэваль замялся. — Я хотел тебя попросить. Ведь Повелительница может оказать своему стражу милость?

Я прищурилась и посмотрела на него, попытавшись сымитировать фирменный взгляд мачехи. Когда Хелен подозревала, что я снова сотворила какую-то дурь, она смотрела именно так: с прищуром, настороженно и сурово одновременно.

— Подлизываться тебе не идет, унижаться тем более. Что тебе нужно?

Потом я насторожилась еще сильнее: Дэваль поднял руку, убрал от моей шеи волосы и коснулся кончиками пальцев кожи. Он совершенно точно знал, что делает. И знал, как и где меня нужно касаться, чтобы лишить способности сопротивляться.

Но не знал, что как злую собаку не гладь, она все равно палец откусит.

— Выпусти Селин.

В кабинете мгновенно стало холодно, я даже вздрогнула. Сила действительно росла. При желании я могла бы, наверное, устроить каток прямо здесь. И надеяться, что этот гад, который сейчас передо мной стоял, поскользнется и сломает шею по дороге в душ.

— Выпустить Селин? — повторила я.

Не то чтобы я была против, я вообще не знала, что Селин где-то застряла, я забыла о ней в тот момент, когда рыжая стерва перестала маячить перед глазами. Но то, что Дэваль о ней вспомнил, то, что попросил за нее… даже не знаю, чего мне больше хотелось: зубами вцепиться ему в шею или пафосно и холодно ответить, что не хочу даже имя ее слышать.

— Она помогла Самаэлю, открыла портал. По законам Мортрума это считается предательством, поэтому ее заперли. И я прошу тебя ее выпустить.

— Почему?

— Она любила моего брата и делала все, что он ей говорил, в надежде заслужить его одобрение. Ей и в голову не пришло, что Самаэль может встать на сторону Лилит. А потом, когда Селин выполнила свою функцию, он ее бросил. Мне кажется, достаточное наказание. Там, где она сейчас, довольно паршиво.

Я закусила губу. Паршиво. Я помню. И даже Селин, положа руку на сердце, я бы не пожелала оказаться там, где провела долгие месяцы перед возвращением на Землю. Но ревность не давала согласиться с милосердием.

— И часто ты переживаешь о сэндвичах, которые не надкусил?

— Аида, — он вздохнул, — мне не идет подлизываться и унижаться, а тебе — быть жестокой и надменной. То, что я прошу простить Селин не значит, что у меня к ней есть чувства.

— В твоих чувствах сложно разобраться. Ты сначала целуешь, потом обливаешь вином, пытаешься избавиться, а потом вытаскиваешь из аида.

— Я думал, что ты моя сестра!

— А сейчас ты думаешь, что ничего не испытываешь к Селин.

Воцарилась долгая пауза. Дэваль молча смотрел на меня, оценивая обстановку и… меняя тактику.

— Ладно. Хорошо. Я влюблен в Селин по уши и готов ради ее свободы на что угодно, даже на отношения с тобой. И что? Ты оставишь ее там одну, погибать от любви к моему брату? Просто чтобы разлучить меня с женщиной, которая никогда не будет моей? Неужели ты настолько жестока? Неужели так похожа на нашего отца? Или…

Он усмехнулся.

— Дело не во мне?

— Ого! — Я фыркнула. — Вот это предположение! А я думала, Пангея развалилась, потому что родился ты и стал центром мира.

— Ты всегда ненавидела Селин.

— И как же я могла, она ведь была такой милой.

— Может, потому что ревновала?

От неожиданности я поперхнулась.

— Что⁈

— Да брось! Между тобой и Сэмом искрило, это весь Мортрум невооруженным глазом видел! Мой старшенький никогда не упускал таких красоток, как ты. И что вы там с ним в архиве так долго обсуждали, м?

Меня накрыло таким возмущением, что я забыла, как говорить и даже думать. Просто открывала рот, пыталась произнести хоть звук, и закрывала. До тех пор, пока до меня не дошло, что Дэваль издевается.

— Это не смешно!

— Вот именно, — посерьезнел он. — Наш мир доживает последние дни. И если бы я не хотел провести их с тобой, меня бы давно здесь не было. Отпусти Селин. Не потому что мне это важно, а потому что ее жизнь все равно скоро оборвется. Пусть хотя бы там, где она привыкла и где она не одна.

На миг я прикрыла глаза и вздохнула. Дэв был прав. В мире мертвых не работают человеческие законы.

— Что мне надо сделать?

— Просто прикажи Риджу, и все.

— Хорошо.

Он протянул руку и заключил меня в объятия.

— А теперь давай пойдем в спальню. Покажу тебе, как правильно сэндвичи есть.

Это было даже забавно: абсурд, произносимый таким томным бархатистым голосом, от которого внутри все сжималось.

Но я все еще была собой. Поэтому высвободилась и хмыкнула.

— Твой брат научил меня двум способам снимать напряжение и лишнюю магию. Первый — секс. Второй — коньки. Пойду, пожалуй, воспользуюсь вторым.

— Это когда это Самаэль тебя такому учил⁈

Я пожала плечами, хихикнула и направилась к выходу.

— Напомни, — устало произнес Дэв, — почему я в тебя вообще влюбился?

— Да у вас тут вариантов-то и не слишком много.

Я сказала это гордо, задрав нос вышла из кабинета, но, едва закрылась дверь, подпрыгнула, как ребенок, увидевший под елкой гору подарков.

— Влюбился, влюбился! — пробормотала я.

Показала собственному отражению в зеркале язык и рванула за коньками.

С утра у всех ко всем появились вопросы и претензии.

У Риджа к Дэвалю — почему Шарлотту берут на Землю, а его нет.

— Она что, лучше сливается с толпой, чем я? — поинтересовался он, кивнув на упитанный паучий зад.

У Дэваля ко мне — зачем я взяла с собой рюкзак, что туда напихала и почему не хочу отдать его ему.

У меня…

— Я извинясь, вы ничего не хотите мне объяснить?

Они дружно умолкли и уставились на меня так, словно и впрямь не понимали, что именно в кухне в столь ранний час требовало объяснений.

— Полагаю, — раздалось от стола, — Повелительница изволит, чтобы вы объяснили мое присутствие.

Ридж и Дэв переглянулись. Кто из них притащил мне под нос Селин еще до рассвета, не знаю, но он явно только сейчас сообразил, что делать этого не стоило.

В заточении бывшая почти первая леди Мортрума провела недолго, но сразу же стало заметно отсутствие повелительской крови — в отличие от нас с Дэвалем, на которых местная тюрьма произвела больше эмоциональный эффект, нежели физический. А вот Селин заметно похудела, осунулась и как будто бы растеряла всю свою яркость. Красота, пожалуй, осталась при ней, но копна некогда огненных волос лежала на плечах тусклыми выгоревшими прядями, а взгляд потух.

И мне стало ее жаль. Селин, конечно, сучка та еще, но Самаэль придумал для нее наказание в разы болезненнее, чем могла бы я.

— Она умеет открывать порталы, — пожал плечами Дэваль. — Мало ли когда и как придется сматываться. Мы действительно уверены, что Лилит не охраняет место, с которого началась ее история?

Пришлось признать, что он был прав, дар Селин мог нам пригодиться. Если она, конечно, его сохранила. Но раз она так уверенно собиралась с нами, то, наверное, имела на этот счет какую-то точную информацию.

— Если я не ошиблась с картой, — произнесла Шарлотта, — то место, куда когда-то прибыли Ева и Лилит, сейчас называется байкальским рифтом. И находится…

— В России, — догадалась я. — Мама была оттуда.

— А что такое рифт? — спросил Ридж.

— Разлом, — ответила Селин. — После того, как миры разделились, остались разломы в тканях миров. На Земле это Сан-Андреас, Тихоокеанское вулканическое кольцо, озеро Киву, рифт Сусва и Байкальский рифт. Можно я взгляну?

Шарлотта растерянно протянула ей карту, а Дэваль многозначительно на меня посмотрел, мол, ну что, все еще недовольна?

— Это Ольхон. Остров Байкала.

— Если придется нырять, то я пас. — Шарлотту передернуло. — Ненавижу воду.

— Не думаю. — Селин покачала головой. — Вот здесь отмечена скала. Так в архиве помечают на картах места, в которых существует особая энергия. Местные придумывают о таких местах всякие легенды, но по факту это просто островки магии, которая осталась после раскола Пангеи. Местные считают, что в скале обитает хозяин Ольхона.

— Надеюсь, мы не найдем там логово Лилит, — вздохнула я. — Давайте уже ввяжемся в эту авантюру. Все лучше, чем сидеть и гадать, кто из нас останется последним.

Вчера я, вернувшись после катания, сунула нос в бумаги, над которыми сидел Дэваль. Сам он давно отправился спать и не знал, чем я занята.

От Мортрума ничего не осталось. Город-замок казался мне полупустым, но его стены худо-бедно защищали иных и души от прорывов из аида, а вот те малочисленные поселения, что находились вне городских стен… Проводники, изучавшие движение душ по Стикс. Стражи, патрулирующие пустоши. Мы не просто вымирали, мы доживали последние недели.

Честно говоря, я сомневалась, что поход к месту, где все начиналось, мог что-то изменить, но это было лучше, чем просто сидеть и ждать конца, отмахиваясь от назойливых постыдных мыслей, что, может… может, мы с Дэвом продержимся чуть дольше и успеем урвать себе хоть кусочек счастья? На фоне умирающего мира оно будет казаться слаще.

— Что у тебя в рюкзаке? — спросил Дэваль, пока Селин возилась с порталом.

— Ничего. — Я пожала плечами. — Просто минимальный набор для выживания. Мы ведь не знаем, во что превратила Землю твоя мать. Вдруг придется спать в лесу и жарить на костре белок? У меня есть спички.

— За этим ты ходила на склад?

— Ага.

И еще кое за чем. Но Дэвалю об этом знать было необязательно. Он вряд одобрит то, что я собираюсь сделать. А я хочу.

Наконец воздух перед нами задрожал, очертания предметов вокруг расплылись, и мы с Дэвалем первые вошли в открывшийся портал. В лицо сразу ударил свежий воздух. Очень свежий.

— Почему так холодно⁈ — взвыл Дэваль.

— Прямо как на дне океана, — поежилась Шарлотта.

— Хватит вам ныть! — отмахнулась я. — Вы бессмертные. Ты арахна, тебя даже сто лет под водой не взяли.

— То, что мы не можем расстаться с жизнью от холода не значит, что его не чувствуем.

— Лучше посмотрите на это, — улыбнулась я. — Это Байкал.

Впереди на много миль простирался чистейший лед. В его толще виднелись белесые полосы, а в глубине чудились магические отблески. А может, и не чудились вовсе.

— Это самое глубокое озеро в мире, — произнесла Селин.

— Такое же глубокое, как задница, в которой мы находимся, — буркнула Шарлотта.

Полагаю, арахны привыкли к более теплому климату — ее сибирская зима превратила в настоящее чудище — в прямом и переносном смысле.

— Когда-то Байкал называли озером мертвых. Местные верили, что на дне есть бездонная пропасть, которая ведет в место, где скитаются темные души.

— Аид? — поежилась я.

Селин пожала плечами.

— Может быть, одна из прорех. А может, они просто боялись холода и глубины.

— Похоже, придется все-таки нырять, — мрачно предрекла Шарлотта и первая посеменила к скале. Ее лапы забавно цокали по льду.

— Что за звуки? — спросил Дэваль.

— Лед. Очень толстый. Температура меняется, он трескается. Но не бойтесь, зимой здесь даже танк проедет.

— У тебя в рюкзаке, часом, не коньки? — догадался Дэваль.

Я улыбнулась. Он, сам того не ведая, одновременно угадал и ошибся. В рюкзаке действительно, помимо всего прочего, лежали коньки. Но вовсе не для того, чтобы кататься по льду Байкала. Хотя раньше я отдала бы все за такую возможность. И, быть может, если нам удастся выгнать Лилит из смертного мира, однажды я узнаю, каково это: скользить по льду над тоннами воды, под чистейшим звездным небом, вдыхая морозный воздух исцелившегося мира.

Шарлотта вдруг остановилась, охнула и покачнулась.

Мы сорвались к ней, едва не поскальзываясь.

— Что такое? Ты кого-то видишь?

— Нет, — пробормотала она, — чувствую. Это место… в нем очень много магии. Невероятно много. Слышите? Это не лед… это она. В его глубинах столько магии, что хватит на несколько миров.

— Но почему эта магия не убила природу? — спросил Дэваль. — Все, чего касается наша магия, умирает, гниет. Но здесь довольно красиво и живенько.

— Может, она убивает что-то другое? — предположила Селин. — Или просто действует слишком медленно, чтобы это было заметно. Посудите сами: арахны пришли в наш мир много сотен тысяч лет назад, сопровождали Пангею до раскола. Их магия влияла на мир веками, пока его не расколола. Этот процесс занял прилично времени. Может, мы просто не замечаем влияния этого места?

Я украдкой усмехнулась. Вельзевул так старательно выстраивал легенду о душах, хранящих немагический мир, веками забирал у всех магию. Но даже не пытался устранить реальный источник проблем. Или не хотел? Сказка про баланс души нужна была для управления теми, кто не мог уйти из погибшего куска Пангеи. А Лилит он любил.

— Нет… — Шарлотта посмотрела куда-то вдаль. — Нет… она уходит.

— Магия? — скептически поднял бровь Дэваль. — Куда?

— В разлом. Я не знаю, я просто чувствую, что с каждой секундой ее становится меньше. Ненамного, на капельку, с каждым днем, с каждым годом.

Шарлотта повернулась к нам.

— Это действительно озеро мертвых. Пропасть на его дне ведет не в мир мертвых, а в мир, откуда пришли арахны.

— И куда должны уйти, — закончил Дэваль. — И оставить этот мир в покое.

— Откуда ты знал? — Я повернулась к нему.

— Когда мы были маленькие, отец водил нас к Пределу, обучал закрывать прорехи, выпускал оттуда темные души, заставляя нас загонять их обратно, снова и снова. Мы не спали ночами после таких тренировок, и мама рассказывала, как приходила в место, где все начиналось. Как чувствовала, что пустота и тьма зовут ее. И как отчаянно боялась туда вернуться. Она сказала, что просто перестала приходить — и тьма отступила. Но Вельзевул не позволил нам перестать.

— Прошу прощения, что влезаю в трогательную беседу о детских страхах, но как мы собираемся загнать туда Лилит? С учетом того, что в ее распоряжении все смертные души Земли. А в нашем…

Селин тактично кашлянула, не став продолжать, но и ежу было ясно, что она имела в виду меня.

— Это уже не такая нерешаемая задача. Выманим ее.

— И что дальше? Будем дружно топить? Или снарядим ее на батискафе с запиской «пункт назначения — мир арахн, возврату не подлежит»?

— Мне надо подумать, — откликнулся Дэваль. — И в тепло. Давайте все обдумаем в Мортруме. За бокал эссенции я готов отдать… а, хотя у меня и так ничего нет, поэтому давайте просто разорим бар Самаэля. Он не будет против.

— Дайте мне еще пару минут, — попросила Шарлотта. — Здесь я становлюсь сильнее. Смогу спасти больше стражей.

— Селин, — тихо позвала я. — Иди сюда.

Мы сделали вид, что просто бродим по льду в ожидании, когда Шарлотта наестся магией.

— У всего есть цена, — сказала я. — У твоей свободы тоже.

— Не сомневалась.

— Открой портал вот сюда. — Я протянула сложенный вдвое лист.

Несколько секунд Селин хмурилась, всматриваясь в координаты.

— Это город, в котором ты выросла? Аида, я не думаю, что безопасно туда возвращаться…

— Цена, Селин, — напомнила я. — Ты помогла Самаэлю выпустить Лилит. Не будь Вельзевул слепым умирающим инвалидом, ты бы отправилась в аид. Я тебя помиловала. Открыть для меня портал — не самая высокая цена за возможность умереть не в одиночестве.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала.

— Врешь.

— Я не хочу, чтобы было больно Дэву. Он любит тебя. Ты даже не представляешь, как сильно. Не представляешь, в какое безумие он едва не окунулся, пока не нашел способ вытащить тебя. Если с тобой что-то случится, он не будет спасать этот мир. Он отправит его туда, откуда явились эти проклятые арахны.

— Знаю. Но и у меня есть личное безумие, Селин. Открой портал.

Со вздохом она отошла на несколько шагов назад. И воздух уже привычно подернулся рябью.

— АИДА! — услышала я полный ярости голос Дэваля.

Прежде, чем он успел меня остановить, шагнула в портал, доставая из рюкзака старый, но рабочий телефон, когда-то принадлежавший одной из последних душ, попавших в Мортрум.

Пока пространство вокруг сияло, перенося меня на другой конец света, я быстро набрала номер, который никаким каленым железом не смогла бы вытравить из памяти, и отправила сообщение.

Папа, ты нужен мне. Пожалуйста.

Озеро, на льду которого я провела лучшие моменты своей жизни, меркло в сравнении с Байкалом. В детстве оно казалось мне огромным, настоящим отдельным миром, где можно было скользить по гладкому льду, представляя себя настоящей чемпионкой. Сейчас я сидела на привычной скамейке и размышляла, как же так вышло, что в финале пути я оказалась здесь.

Не стала чемпионкой.

Не стала стражем.

Не стала детективом.

И озеро кажется крохотной замерзшей лужей посреди мрачного мира.

Земля изменилась, Лилит навела здесь свои порядки. Я не заходила в город, лишь прошлась по центральной аллее, но в воздухе витало что-то безрадостное и темное. В глазах всех, кто попадался мне навстречу, читалась смесь усталости и растерянности. Мир изменился, и души понятия не имели, как в нем жить.

Наверное, я бы могла поддаться любопытству и посмотреть, как теперь выглядит мой мир. Что изменилось там, где перестала существовать смерть. Как изменились те, в чьей крови был страх перед окончанием жизненного пути.

Но у нас осталось не так уж много времени, и если выбирать, я бы провела его рядом с теми, кого люблю всем сердцем.

— Ты пришел один… — задумчиво пробормотала я, когда отец обошел скамейку и сел рядом.

Несколько секунд он смотрел на мои босые ноги и валяющиеся рядом на свежем снегу коньки.

— Я всегда приходил, когда был тебе нужен.

— Верно. И я знала, что если позову — ты бросишь все и тут же окажешься рядом. Мало кто из родителей так мог.

— Я был тебе хорошим отцом. Почему ты не хочешь довериться мне сейчас?

Я инстинктивно коснулась рукой живота. Шрам давно исчез, но иногда место, куда папа стрелял, немного болело, словно не давая мне забыть о том, что он сделал и провалиться в удобную иллюзию, где у меня все еще был отец.

— Почему ты ей так предан? — в ответ спросила я. — Почему одержим Лилит настолько, что даже жизни невинных детей не имеют для тебя значения?

— Лилит подарила мне бессмертие, — легко и просто ответил папа. — Она пришла в наш мир, принесла в него невероятную силу. Стала нашей богиней. Хозяйкой. А потом мир вспыхнул, и это было так невероятно страшно и мучительно… Лилит подарила мне бессмертие. Научила видеть то, что не видят души. Одарила любовью. Как я могу не быть ей предан, детка? Лилит — мой мир. Я живу для нее. В ее сыновьях частичка меня. Все, что я делаю, для Лилит. Все жизни, которые забираю — во имя ее жизни.

— И моя тоже.

— Ей не нужна твоя жизнь, Аида, ей нужна твоя верность. Неужели ты готова остаться с Вельзевулом? С тем, кто причинил тебе так много боли? С тем, кому ты никогда не была нужна, в отличие от меня?

Пока папа говорил, я его рассматривала. И хоть голос звучал до болезненных уколов сердца знакомо, внешне существо, сидящее рядом, лишь отдаленно напоминало отца, которого я помнила и любила. Вряд ли он вообще им когда-то был, похоже, единственный герой, который существовал в моей жизни, был просто хорошим актером. Бессмертным и безумным.

Черты его лица заострились, под глазами залегли темные круги, а белки глаз покраснели. Кожа приобрела сероватый оттенок и обтянула череп, сделав папу похожим на монстра, в которых превращались темные души в аиде.

Оказывается, для этого совершенно необязательно быть заточенным в аду.

— Так зачем ты меня позвала?

— Мне страшно, — прошептала я. — Я устала. Не знала, к кому еще пойти. Я дважды умирала, но никогда еще так не боялась. И я вдруг вспомнила, как мы сюда ходили однажды. Я тогда две недели провела дома после того, как неудачно упала. И страшно боялась выйти на лед. А ты, зашнуровывая мне коньки, как-то понял, что я в шаге от позорного бегства и сказал…

— Что купил специальные шнурки от падений. И теперь ты просто не сможешь упасть, даже если захочешь.

— И я поверила.

— И шлепнулась сразу, как вышла на лед. У тебя было такое удивленное и обиженное лицо. Ты целый час пыхтела каждый раз, когда проезжала мимо. Но больше не боялась.

Он умолк. Порыв ветра опрокинул конек, стоявший на лезвии, и папа снова перевел на них взгляд. А затем опустился на колени у скамейки и принялся надевать на меня коньки.

Пришлось стиснуть зубы, чтобы не завыть.

Даже спустя столько лет он помнил, как это делается. Четкими движениями цеплял шнурки за крючки и затягивал ботинки. Ровно с такой силой, которая не даст мне травмироваться.

— Ты же обещал защищать меня от монстров, — выдохнула я, когда он закончил. — Почему ты стал одним из них?

— Мы все монстры. Я лишь не лгу об этом.

Поднявшись, я покачнулась на неровной поверхности дорожки и ухватилась за отца.

— Я так сильно хотела тебя возненавидеть. Так убеждала себя, что у меня никогда не было отца, — медленно произнесла я. — Но это неправда. У меня был папа. Самый лучший, какого только можно было пожелать. Благодаря ему я знаю, что такое чувствовать себя в безопасности. Благодаря ему я чувствовала себя особенной. Благодаря ему я занималась делом, которое люблю. И даже парня, в которого я влюбилась, не существовало бы, если бы не человек, которого я считала и буду считать отцом. Ты был монстром. Чудовищем. Убийцей. Но у меня не было никого ближе и дороже. Я не знаю, что будет дальше. Боюсь даже представить. Знаю, что мир изменится. Может, к лучшему. А может, мы отправим его в аид. В любом случае, прежним он уже не будет. Но…

Я сглотнула ком в горле.

— Но тебя в нем не должно существовать.

— Магистр Тордек, могу я спросить?

— Конечно, Аида. Что вас тревожит? Вам бы отдохнуть перед завтрашней вылазкой, неизвестно, что может случиться на Земле в то время, как там властвует Лилит.

— Как создают камни для кастодиометров? Как в них заточают души?

Тордек оторвался от книги и тревожно нахмурился.

— Почему вы спрашиваете, Аида? Это жестокий ритуал.

— Вы знаете, как?

— Конечно.

Он поднялся, отпер шкаф с кастодиометрами, на которых они когда-то учились взвешивать собственные души. Казалось, это было целую вечность назад!

— Судья берет камень и вонзает его в грудь души. Затем вырывает сердце и сжимает его вместе с кристаллом до тех пор, пока он не впитает сердце полностью. Душа заточается в камень, а тело умирает. Это необратимый ритуал. Это вечные муки. Поэтому я повторю вопрос: зачем вам эти знания?

Я коснулась холодного камня на его ладони.

— Мы не знаем, что случится, если нам удастся изгнать Лилит. Быть может, мир и вовсе перестанет существовать, а вместе с ним и мы. Вы никогда не задумывались, что будет после настоящей смерти? Тьма? Или нечто иное?

— Аида… — Тордек посмотрел с сочувствием. — Вы должны верить в будущее. Вы — Повелительница. Только вы можете дать нашим мирам надежду.

— Но если будущее не наступит… тогда я окажусь там же, где восемь душ, которых лишили будущего очень давно. И я обещала им справедливость.

Впервые я увидела в его глазах страх. Впервые тот, кто не боялся ничего и никого и учил этому меня, испугался. Хрип застрял у него в горле, когда я вонзила острый камень в грудину, а затем погрузила в теплую плоть пальцы, сжимая сердце.

Мое собственное заходилось в истерике, а его — билось у меня в руках, становясь единым целым с камнем кастодиометра.

Когда камень нагрелся, а кровь на руке запеклась, папа рухнул на землю. Алые капли ярко выделялись на свежем снегу. Неуклюже перешагнув через тело, я снова вернулась на лед знакомого замерзшего озера.

Но папа больше не смотрел мне вслед.

Дару казалось, он сходит с ума.

В помойке валялись все кюветы с темными красками. Ряды белых, розовых, бежевых и небесно-голубых оттенков занимали весь рабочий стол. Десятки кистей валялись под ногами, но он даже не замечал, как они жалобно хрустят, ломаясь под его весом.

Снова и снова он касался кистью холста, рисуя нежные переходы облаков к рассветному небу. И снова и снова краски темнели, превращая небо в серо-красную мешанину из пыли и безысходности.

Вскоре перед ним не осталось ничего, кроме белой краски, но дар больше ему не подчинялся. Он мог хаотично возить кистью по холсту, оставлять безобразные кляксы, размазывать краску пальцами, и от его действий не зависело ни-че-го.

Аид. Тьма. Последние мгновения некогда прекрасных миров.

Высохшие скалы мира балеопалов с жуткими скелетами величественных и некогда бессмертных существ.

Расколотая на миллионы осколков пылающая Земля.

Пустота и парящие в ней тела колдовских птиц воздушного мира.

Опустевший Мортрум с рассыпающимися горгульями и обмелевшей Стикс.

Арахна на руинах миров. Вернувшаяся к своему началу — безжизненной холодной пустоте.

Вот что ждет осколки Пангеи под властью Лилит.

— Что делаешь? — раздался веселый голос Олив.

Он прозвучал так неестественно, что на миг ему показалось, будто все происходящее — лишь ночной кошмар. Это Дара бы даже успокоило. Во сне сошедшая с ума магия не так пугает.

— Рисуешь?

— Пишу, — буркнул он. — Сколько раз тебе повторять: картины не рисуют, а пишут.

Нет, все же не сон. Еще несколько лет назад он бы не обратил внимания на это «рисуешь». Какая разница, как называть процесс воплощения фантазий на холсте? Рисование, написание, да хоть мазня — результат не изменится. А сейчас раздражение внутри обожгло горечью. И что самое мерзкое: оно уже стало привычной эмоцией.

— Ладно, извини. Что с тобой?

Затем Олив сделала еще одну вещь, которую Дар ненавидел: зашла со спины и уставилась на холст. Странно, но когда так делала Аида, это его совсем не трогало, лишь волновало: вдруг незаконченная работа покажется ей недостаточно хорошей? А Олив хотелось отпихнуть. И это тоже пугало.

— Красиво, — слова прозвучали так же наигранно, как приветствие.

Он снял холст и поставил на мольберт чистый. Снова набрал белой краски и провел несколько линий, обозначая силуэт.

— Она меняется… — пробормотал Дар. — Почему она темнеет⁈ Почему она меняется⁈

Он вдруг замер, поняв, что не помнит черты Аиды. Воображение услужливо подсказывало образ, но он был так же далек от Повелительницы, как его нынешние работы от красоты пейзажей немагических миров. Как ни пытался Дар вызвать в памяти Аиду, ее неброскую красоту, улыбку, настороженный, но уверенный взгляд голубых глаз, получался лишь жуткий образ монстра из аида с серой потрескавшейся кожей и безумием в оскале.

В ярости он сшиб мольберт. Олив испуганно отшатнулась.

— Что с тобой?

— Что⁈ — Дар рявкнул, пнув невовремя подвернувшуюся под ногу банку с растворителем. По комнате поплыл едкий аромат. — Ты что, не видишь⁈ Посмотри, Олив! Посмотри на картины! Они… мерзкие… жуткие. Почему я не могу рисовать, как раньше⁈ Почему дар так изменился⁈

— Я не знаю. Период такой, наверное… почему ты кричишь на меня? У всех творческих людей бывают кризисы. И ничего они не жуткие. Мрачноваты, но оглянись вокруг — мы в прямом смысле живем на чердаке огромного готического города-замка, лишенного какой-либо красоты. И откуда здесь взяться позитивным сюжетам? Слушай, ты устал. И надышался этой гадостью. Давай пройдемся…

Не став слушать дальше, Дар направился к выходу. Ему пришлось отстранить Олив, чтобы выйти, и он едва сдержался от того, чтобы сделать это грубо.

— Дар! — крикнула она ему вслед.

Аида была права. В нем что-то изменилось с тех пор, как он уехал из дома. Что-то меняет его магию, заставляя рисовать ночные кошмары. Или будущее настолько безрадостно, что его легко спутать со страшным сном?

Незаметно для самого себя он оказался на набережной. Мортрум уже давно выглядел вымершим, особенно вечерами. Оставшиеся в живых стражи, избежавшие встречи с темными душами, старались не высовываться с наступлением темноты.

Дар вздрогнул, увидев силуэт арахны. Он знал, конечно, знал, что подруга Аиды из колледжа вернулась в таком виде, об этом говорили все, включая Олив. Но к внезапной встрече оказался не готов.

Он всегда считал, что ему в какой-то степени повезло. Отец уважал его талант, но никогда не испытывал сильных отцовских чувств — когда Дар родился, Вельзевул и Лилит уже ненавидели друг друга. Мать он почти не помнил, она оказалась заперта в аиде раньше, чем он научился говорить. Все, что у него было — это братья, а они, к счастью, были живы и здоровы, хоть и оказались по разные стороны баррикад.

Поэтому Дар не испытывал к Лилит или Еве ровным счетом никаких родственных чувств. Поэтому с любопытством рассматривал Шарлотту, гадая, что же так привлекло отца в арахне. Может, это какая-то их магия?

Девушка была привлекательна. С мелкими светлыми кудряшками, кукольным личиком, точеной фигуркой… до пояса. Там, где начиналось паучье брюшко, изящество юной привлекательности сменялось изяществом смертоносным.

— Извини, — смутился он, когда встретился с ее пристальным взглядом, — просто не ожидал, что здесь кто-то есть в такой час.

— И тебе бы не стоило, — откликнулась арахна. — Тебе не хватит сил справиться с темной душой.

— Знаю. Просто понял, что лучше попаду в аид, чем останусь дома.

— Подружка скандальная? — усмехнулась Шарлотта.

— Аида ее не любит, знаю. Но Олив лучше, чем кажется.

А вот эти слова прозвучали недостаточно уверенно. Дар тряхнул головой, отмахнувшись от мрачных мыслей. Олив не виновата в том, что его магия погибает вместе с Мортрумом — очевидно, что причина только в этом, и ничего уже не исправить. Но у него как будто забрали часть души.

— Зато Аида любит тебя. Потому что я бы на ее месте вашей Олив пообедала. Впрочем, я была на ее месте, и пообедала бы одним парнем, если бы не оказалась в численном меньшинстве. Жаль, что трансформация произошла так поздно. А сейчас представляешь — он пропал! В аид, наверное, утащили. Но я все равно зла, что не могу поквитаться лично. Так что цени великодушие Повелительницы. Хотела бы я себе такую сестру.

— И я. Жаль, что у меня ее не было. Жизнь была бы намного интереснее и светлее.

— Ну… может, еще будет, — улыбнулась арахна.

Дар замолк и ждал, что она уйдет, но Шарлотта не двинулась с места. Впрочем, она совсем ему не мешала. Раздражение почти прошло, прохладный воздух успокоил тревожные мысли.

Аида справится. Она принесла в Мортрум жизнь. Найдет и способ не пустить смерть.

— Если хочешь, я могу уйти, — сказала Шарлотта. — Но останусь рядом. Чтобы, если что, защитить. Аида не простит, если я оставлю тебя одного.

— Не уходи, — улыбнулся Дар.

Посмотрел на темные воды Стикс и добавил:

— Можно я тебя нарисую?