Глава девятая

— Я клянусь, Селин, я отправлю тебя обратно, если ты не откроешь мне портал! — рыкнул Дэваль и треснул кулаком по столу.

Но женщина даже не шелохнулась. Отправила в рот орешек, пожевала и флегматично ответила:

— Во-первых, я служу Повелителю, а Повелительница сейчас Аида.

— Тебе твоя служба не мешала, когда надо было выслать ее из Мортрума. А когда она в опасности — надо же, непреодолимое препятствие!

— А во-вторых, — продолжила Селин как ни в чем не бывало, — ее недовольства я побаиваюсь больше, чем твоего.

— Давно ли?

— С тех пор, как между нами больше не стоит твой старший брат. Легко быть стервой, знаешь ли, когда если что не так, можно спрятаться за чужую спину. А теперь кто будет сдерживать твою подружку? Здравый смысл? Так он к ней даже по праздникам не заглядывает!

— Она там одна! — рявкнул Дэваль. — В мире Лилит. Одна! В опасности!

— Она! Мне! Приказала!

— Почему⁈ Зачем ей портал? Куда он ведет⁈

— Не знаю, почему и зачем! Ты серьезно считаешь, что я в том положении, чтобы требовать от Повелительницы отчет о ее действиях и желаниях?

— Да просто тебе плевать на нее.

— Честно? — Селин пожала плечами. — Да. Мне плевать на нее. Вокруг Аиды Даркблум достаточно тех, кто ее обожает. Для разнообразия буду равнодушна, ты не против?

— Если с ней что-нибудь случится, я тебя уничтожу, — в сердцах бросил он.

От бессилия хотелось разнести дом. Но он ограничился кружкой, швырнув ее на каменную столешницу.

— И будешь в своем праве, как новый Повелитель, — кивнула Селин. — А пока мне приказывает твоя подружка. И она велела не лезть к ней и забыть место, в которое я открыла портал.

Только пресловутый здравый смысл не давал ему броситься к руинам Архива, чтобы отыскать там портал на Землю. На то, чтобы найти Аиду, у него не хватит времени, а ей потом прибавится работы — искать его, потерявшего память, в лучшем случае. Но как же невыносимо было чувствовать бессилие!

Послышались неторопливые шаги, и Дэваль не сразу заметил в этом звуке странность. Лишь когда вынырнул из мрачных мыслей об Аиде, то прислушался и понял, что к шагам примешивается какой-то странный стук. Но поразмыслить над его природой не успел.

— А я все еще достоин приказывать тебе, Селин?

Она вскочила и привычно поклонилась. Дэваль не шелохнулся, каждый мускул в его теле напрягся при виде Вельзевула. Он опирался на резную, видавшую виды, трость, но совсем не выглядел умирающим. И видел — Дэваль встретился с отцом взглядом, но тут же отвел глаза.

— Повелитель…

— Аида — Повелительница Мортрума, — отрезал Вельзевул. — И только она. Но ответь на вопрос: мое слово для тебя еще что-то значит?

Если бы кто-то спросил мнение Дэваля, он бы посоветовал Селин послать Вельзевула туда, откуда он выполз, за то, что сломал ей жизнь, заставив выйти за Самаэля. Но Дэваля никто не спрашивал, а Селин все еще любила его брата. И все еще была готова служить его отцу.

— Конечно. Я… вы можете просить о чем угодно.

— Тогда сделай то, о чем просит мой сын.

Дэваль открыл было рот, чтобы напомнить, что он ему не сын, но решил, что с союзниками, пусть и временными, не спорят. От страха за любимую дочурку Вельзевул даже переступил через себя, назвав его сыном, вот это да. Хотя сейчас этот страх их объединял.

Вельзевула Селин не посмела ослушаться. С видом обреченной на смерть, она открыла портал, и Дэваль, не раздумывая, шагнул в него. Ему было плевать, что он увидит в немагическом мире. Главное было увидеть Аиду и забрать ее туда, где она будет в безопасности.

Хотя все же увидеть лежащее на земле тело, окруженное снегом, красным и розовым от крови, он не ожидал. На миг показалось, что из легких выбили воздух, но это была не Аида. Да и не убить Аиду вот так легко, она не просто наполовину иная, она прошла через Стикс, это что-то значит.

Но Дэваль быстро понял, что это не она. Осторожно перевернул носком ботинка тело и замер.

Отец.

Нет, это слово просто не вязалось с человеком, которого он и видел-то лишь однажды. И смотрел Дэваль тогда вовсе не на него. А в глаза Аиды, которая была готова на все, лишь бы он пощадил его. Тот ее взгляд до сих пор ему снился. И хоть сейчас невозможная принцесса по праву принадлежала ему, он жалел, безумно жалел, что тогда ему хватило благородства не просить за свою милость больше, чем он взял.

Но все же Дэваль оказался не готов к тому, что увидит этого человека мертвым, с зияющей дырой там, где у смертных билось сердце. Он сразу понял, для чего Аида осталась на Земле и что именно она сделала, он и сам проводил этот ритуал не единожды по приказу Вельзевула.

Дэваль всматривался в застывшее бледное лицо Виктора Даркблума, его родного отца, и пытался найти в себе хоть что-то. Хотя бы любопытство — каким он был, человек, подаривший ему жизнь?

Ничего.

Он поднял голову и посмотрел вдаль, на замерзшее озеро. И сразу увидел маленькую фигурку в коньках, скользящую по льду, все так же плавно и уверенно. Казалось, разбитое сердце лишь добавило ее катанию магии.

Аида, конечно, заметила его, но остановилась лишь когда он подошел ближе. В отдалении, замерла и заглянула ему в глаза, словно пыталась понять, пришел он осудить ее или спасти.

— Почему ты просто не приказала мне? — спросил Дэваль, хотя чувствовал, что сказать нужно было что-то другое, но ему еще недоставало опыта в том, чтобы быть не стражем, а человеком.

Осторожно она подъехала ближе. Взгляд упал на ее руку, с которой капала кровь. Кажется, ее собственная — она так сжимала камень, что он впился в плоть. Кровь отца уже запеклась и превратилась в бордовую корку.

— Нельзя заставлять тебя убивать для меня.

Ее голос дрогнул.

И тогда она заплакала. Сначала тихо, почти неслышно, но потом рыдания вырвались наружу, сокрушительные и неудержимые. Она опустилась на колени, попыталась что-то сказать, но слова потерялись в рыданиях, превратившись в бессвязные обрывки.

Дэваль опустился возле нее на колени и осторожно обнял. Аида дернулась, будто еще пыталась справиться с накатившей болью и подняться, но в следующую секунду сдалась, устало облокотившись ему на грудь.

— Как ты с этим справился? Когда понял, что у тебя никогда не было отца?

— Нашел сводную сестру и начал ее изводить.

— И как результат?

— Неожиданный. — Он улыбнулся и уткнулся носом в светлую макушку. — Знаешь, в какой-то момент я решил думать, что отец умер. Что этот иной с его лицом и голосом — не отец, а кто-то другой, очень на него похожий. А тот Вельзевул, который считал меня сыном, просто умер, не пережив предательства жены. И стало проще. Потому что этот новый был просто Повелителем. А старый остался в воспоминаниях. Твой отец погиб в автокатастрофе, когда ты была подростком.

— Вот только он всего лишь играл роль.

— Потом я буду отрицать, что сказал это, но нельзя так долго играть роль любящего отца. Просто отца, даже хорошего отца — можно. Но вот так, чтобы дочь была готова за тебя умереть и убить, чтобы это чувство к отцу заставило ее бороться со всем миром, противостоять Повелителю мира мертвых, рисковать всем — так не бывает. Такую любовь, Аида, нельзя выманить обманом. Ее можно только заслужить.

— Как ты уговорил Селин? Я запретила ей открывать портал.

— Ей приказал Вельзевул. Расскажешь, что за супчики варит твоя Хелен, что умирающий слепой иной вдруг спустился за чашечкой чая и по ходу дела раздал пару приказов?

— Боюсь, тут супчиками не обходится, — сквозь слезы улыбнулась Аида.

— Давай вернемся в Мортрум, принцесса. Тебе надо поспать. Ты не представляешь, как этот ритуал тебе аукнется.

Дэваль помог ей подняться. Коньки разъехались, Аида едва не упала и рассмеялась. Немного нервно, но он счел это хорошим знаком — боялся, что она сломается. Но ее неожиданно твердая рука, которой Аида ухватилась за его плечо, успокоила. И немного пристыдила: ему потребовалось гораздо больше времени, чтобы оправиться. А ведь Вельзевул никогда не был для них таким отцом, каким Виктор был для Аиды.

Будь его воля, он бы увел ее в противоположном направлении, чтобы Аида не видела тело отца, но Селин не знала, открывая портал, куда он ведет, а других возможностей вернуться в Мортрум не было.

— Давай их снимем. — Он присел на корточки, чтобы расшнуровать ее коньки.

Она была совсем босая, стоя на снегу. И, кажется, промерзла до костей еще до того, как он пришел — снег не таял при контакте с кожей. На ногах краснели ссадины от коньков, местами даже выступила кровь. Должно быть, ей было дико больно кататься, но Дэваль на собственном опыте знал: внешняя боль притупляет внутреннюю.

— Идем.

В одну руку он взял коньки, другой сжал ладонь Аиды. Но она не шелохнулась, смотря на что-то за его плечом. Дэваль подумал было, что на тело, но обернулся и замер.

Лилит.

Аида высвободилась из его рук и сделала шаг по направлению к арахне.

— Нет! — Он едва успел поймать ее. — Идем! Аида, идем в Мортрум!

Портал мерцал совсем рядом, и Дэваль собирался утащить Аиду силой, если она немедленно не сделает к нему шаг.

Но разве Повелительницу Мортрума могло хоть что-то остановить?

Нетвердой походкой она направилась к стоящей неподвижно арахне, но остановилась метрах в пяти от нее, вне зоны досягаемости — ненависть не до конца затмила разум Аиды.

— Где Виктор? — спросила Лилит.

Дэваль поежился. Он давно не слышал голоса матери. А такого голоса и вовсе никогда. Неужели она действительно чувствовала что-то к этому смертному? Вероятно, раз одарила его бессмертием и провела через все пожары истории немагического мира. Это с трудом укладывалось в его голове. Виктор Даркблум казался ему кем-то вроде полуразумного монстра из аида. Сохранившего достаточно человеческого, чтобы мыслить, но недостаточно, чтобы быть человеком. Он с трудом представлял, как его можно любить.

— Где Виктор⁈ Он должен был привести тебя!

— Вот.

Аида разжала ладонь. Красный камень блеснул на свету.

А потом она бросила его под ноги Лилит.

— Забирай.

Взгляд арахны метнулся сначала к камню, затем — к телу, лежащему возле скамейки. Губы искривились в беззвучном вопле, а глаза вспыхнули яростным пламенем.

Невероятно. Единственный, к кому мать испытывала сильные чувства — смертный безумец. С такой наследственностью им с братьями следует благодарить судьбу за милосердие.

— Ты даже не представляешь, на что обрекла себя…

— Да мне плевать, — перебила ее Аида. — Ты еще не поняла? Ты — никто в наших мирах. Случайно попавшая сюда тварь из какой-то дыры. Как насекомое-вредитель, которое завелось в квартире, пока хозяев не было дома. А знаешь, как поступают с вредителями? Их травят до тех пор, пока они не уходят туда, откуда вылезли. Никто не будет с тобой сражаться, никто не станет с тобой сотрудничать. Мы просто обведем пороги мелком от тараканов и смахнем тебя в совочек, когда ты откинешься кверху лапами.

Аида развернулась, направившись к порталу. И, не оборачиваясь, добавила:

— Можешь не ждать дезинсекции и свалить в свою дыру обратно сама.

С Лилит, первой Повелительницей Мортрума, любимой супругой Вельзевула, хозяйкой и богиней Пангеи, еще никто и никогда не смел так разговаривать.

Но это же Аида Даркблум. Правила существуют, чтобы она от них отмахнулась.

Нас встретил коллектив поместья в полном составе. Они устроили некислое чаепитие. То ли заедали волнение, то ли уже поминали — по лицам было непонятно. Хелен, Вельзевул, Шарлотта, Селин — вот так теперь выглядела моя семья, похоже. Даже не знаю, смеяться или плакать от того, что в конце пути не предали те, кого в начале я или ненавидела или боялась.

— Аида! — Хелен вскочила. — Ты как… что…

Она растерянно переводила взгляд с моего заплаканного опухшего лица на окровавленные руки.

— Все нормально, — тихо сказала я. — Мне нужно в душ и поспать. Можно я потом все расскажу? Я устала.

Кажется, у меня поднималась температура. Нечто подобное я уже испытывала в Мортруме, когда только переехала в дом Вельзевула. Последствия значительного использования магии напоминали сильную простуду. И, прежде чем свалиться с температурой и ломотой, я хотела вымыться.

— Конечно. Тебе нужна моя помощь?

— Я справлюсь, — отрезал Дэваль.

Пожалуй, сейчас я даже не разозлилась на его холодность с Хелен, а была благодарна за то, что он оградил меня от расспросов и причитаний. Только Вельзевул, единственный, кто понял, что произошло, тихо сказал, когда я оказалась рядом.

— Вот поэтому от тебя и прятали правду.

— Не прятали бы — может, в такой заднице бы не сидели, — буркнула я.

Я бы не умоляла Дэваля спасти папу. Он бы не убил Хелен. Не вернул меня в Мортрум. И…

Я задумалась. А что бы тогда было? Если бы, едва я сошла с поезда, Самаэль сказал:

— Знаешь, твой отец — бессмертный безумец, который убил восемь маленьких девочек, чтобы найти тебя. Твоя мать не покончила с собой, она знала, что ты в руках у чудовища, и пыталась попросить помощи у твоего отца. Она никогда не любила Виктора Даркблума и даже не знала его, а вся их история любви — ложь. И твой отец не погиб в автокатастрофе, это мы отправили его в аид за все, что он сделал. Он, правда, там стал местным предводителем и собирается сбежать, но мы уже отправили лучшего стража, чтобы нашел его и запер в камень навечно. Кстати, это Дэваль. Вообще он твой брат по отцу, но в нашем мире нет понятия кровного родства, к тому же вы не воспитывались вместе, так что можете переспать. И, кстати, что-то он на папу не похож, но мы не думаем, что это проблема, потому что вряд ли во всех мирах найдется еще один идиот, у которого встанет на паучью жопу.

— Аида-а-а… Ты чего?

Я моргнула. Хелен протягивала мне стакан воды.

— Извини, задумалась.

— Когда отдохнешь, спускайся, я оставлю тебе ужин на столе. Если что-то будет нужно — зови.

Здесь мне бы стоило насторожиться — почему это Хелен собиралась оставить ужин на столе, а не подогреть его, как только я проснусь. Но усталость навалилась со всей силой, и я пропустила это мимо ушей.

Поднявшись в комнату, я побрела в ванную. Прислонилась лбом к холодной стене и стала ждать, когда Дэваль уйдет. Но он вошел следом, запер дверь и включил воду.

— Иди сюда, — позвал он.

Сил спорить не было. Может, и к лучшему, что он поможет. Если мне станет еще хуже — я просто отключусь прямо в ванне. Может, и не утону, но нахлебаюсь воды и еще пару дней буду выдувать носом мыльные пузыри.

Осторожными движениями он смывал кровь с моих рук до тех пор, пока на память о произошедшем не остались только ссадины от камня, который я сжимала изо всех сил. Раны неприятно саднили, но боль меркла в сравнении с приятным теплом, распространяющимся от прикосновений Дэваля.

Когда набралась чистая вода, он помог мне снять куртку, рубашку и все остальное. Пальцы скользнули по коже, осторожно, как будто в любой момент готовые отстраниться, если я попрошу. Но я просто стояла — все силы уходили на то, чтобы хотя бы дышать.

Я опустилась в теплую воду и закрыла глаза. Дэваль сел рядом у бортика, опустив голову на руки и внимательно меня рассматривая.

— Ты же понимаешь, что нажила себе смертельного врага в виде безумной женщины, у которой восемь лап, которыми она сейчас возмущенно цокает?

— Не сдержалась, — вздохнула я.

— Ты всегда делаешь мою жизнь интереснее, принцесса.

— И обижаю твоих родственников.

— Давай будем честны: они напрашиваются. Это вообще наша семейная черта.

— Как думаешь, что будет? — спросила я. — Когда мы сделаем то, что собираемся. Что будет потом?

— Не знаю. Но впервые мне интересно жить. Впервые я не знаю, что будет дальше. Я всю жизнь жил с уверенностью что эта бесконечность — все, на что я могу рассчитывать. А теперь я чувствую вкус жизни. Все ощущается ярче и острее, когда понимаешь, что, скорее всего, это закончится. И ты тоже.

— Тогда давай не будем терять драгоценное время.

Я потянулась к нему, пальцы впиваясь в его влажные от пара плечи, и наши губы встретились в жадном, нетерпеливом поцелуе. Дэваль ответил мгновенно — его губы были горячими и настойчивыми. С видимым усилием он отстранился.

— Ты уверена? Ты устала.

— Твой брат говорил что секс тоже помогает при передозировке магией. Это все равно лучше, чем температурить.

— Спасибо, моя самооценка в норме, — фыркнул Дэваль.

Не отрываясь от поцелуя он стащил ботинки, рубашку и все остальное, а потом погрузился в воду, накрыв меня своим телом. Мы целовались как сумасшедшие расплескивая воду.

И мы продолжили. Я откинулась назад, ощущая, как его грудь прижимается к моей спине. Его пальцы скользили по моим бёдрам медленно — слишком медленно, будто растягивая время, чтобы запомнить каждый изгиб. Вода смягчала касания, но под ней кожа горела так, будто между нами вспыхнуло что-то большее, чем просто желание.

А потом — движение, всплески, его губы на моей шее, заглушающие мой стон. Ванна казалась слишком тесной. В этот момент существовали только его руки, моё дыхание и вода, которая не могла остудить то, что разгоралось между нами.

Когда все закончилось, я обмякла в его объятиях, с трудом выровняв дыхание. Дэваль поднялся и осторожно вынес меня из ванны, завернул в полотенце и уложил на кровать. Яне сопротивлялась, глаза уже закрывались, а тело, наконец, перестало дрожать. Стало и впрямь легче.

Но сны оказались пропитаны бесформенной тревогой и темнотой. Я блуждала в каком-то тумане, силясь рассмотреть в нем хоть что-то, но видела лишь рваные тени. А потом меня захлестывало холодной яростной силой, так стремительно и жутко, что я пыталась хватать ртом воздух, но холод проникал внутрь, обжигая легкие.

Потом снова и снова.

Пока кто-то не разбудил меня, потрепав за плечо.

— Аида… — сквозь сон услышала я.

Сначала подумала, что это Дэв, но через пару секунд узнала голос Селин.

— В какой момент ты решила, что мы подружки, и можно припереться в мою комнату, мешать мне спать?

— Там внизу Ридж, уговаривает сходить с ним на Маскарад Мертвых.

Я перевернулась на другой бок и зевнула. Подумалось, что, может, Селин и не зря меня разбудила. Вдруг во второй раз сны будут получше?

— Поздравляю, — буркнула я. — Отличной ночи. Главное помни: сэндвич — это не поза, а еда.

— Да я в целом не против. Просто подумала, что ты знаешь, почему у нас маскарад проходит на площади перед министерством.

Сонливость сняло как рукой и я резко села в постели.

— Повтори! — потребовала я.

— Ридж принес приглашение на маскарад. В этом году он состоится сегодня на площади перед министерством. Приглашение подписано твоей мачехой. У нас новые правила?

— Передай Риджу, что я иду с вами.

— Опять оргию испортишь, — вздохнула Селин, то ли в шутку, то ли всерьез.

— Оргию на городской площади уже ничем не испортишь. А того, кто будет много болтать, утром заставим брусчатку отмывать, ясно? Кыш, я оденусь!

Ох, сколько ругательств я вспомнила, торопливо натягивая штаны, собирая еще влажные волосы в хвост и уже на бегу накидывая куртку.

Ридж и Селин ждали в холле, слегка растерянные и явно опасающиеся невыспавшейся Повелительницы.

— Идем! — скомандовала я. — А то к началу опоздаем.

— В маскараде главное не начало… — начал было Ридж, но осекся — я не испытывала желания соревноваться в юморе.

Пустынные улицы стали еще более пусты. Если кто-то из оставшихся жителей Мортрума и не получил приглашения на ежегодный праздник традиционных ценностей, то хоть с забора посмотреть, точно вознамерился.

Подходя к площади, мы услышали голоса, а вскоре показалась и толпа.

— Не понял… — Ридж нахмурился.

А вот Селин едва сдерживала улыбку. Ее спокойствию вообще можно было позавидовать. Как будто лишившись всего, она расслабилась и просто с удовольствием наблюдала за дурдомом, в который превратился мир мертвых.

Другим словом его было не назвать. Мрачная, окруженная горгульями, площадь перед министерством, превратилась в декорации к дурацкой хэллоуинской открытке. Вспомнив, что в это время на Земле празднуют Хэллоуин, Хелен устроила веселенькую вечеринку со светящимися тыквами, флажками с привидениями и жуткими сладостями в больших котлах. По виду, вполне настоящих. Даже не хочу знать, где она нашла и каких тараканов в них варили — наверняка влюбленный Вельзевул для Лилит романтические ужины готовил.

К слову о Вельзевуле и влюбленном. Они оба — я имею в виду Дэваля — нашлись в сторонке. Забыв о фундаментальной вражде, эти идиоты ржали, как кони, наблюдая за растерянной толпой и недоумевающей Хелен.

— Аида! — заметив меня, она поспешила к нам. — Ты пришла! Хорошо, а то я уж было собиралась за тобой идти. Что не так с маскарадом? Почему никто не веселится и не танцует?

— Ридж, Селин, — я повернулась к ребятам, — расскажите Хелен об истоках праздника. А я пойду добавлю мероприятию атмосферы, а то все стесняются.

Заметив меня, Дэв перестал смеяться. Он уже хорошо изучил оттенки моих эмоций. А вот Вельзевул продолжил радоваться, как ребенок. Он выглядел вполне здоровым, а значит…

— Эй, я твой отец! — буркнул он, получив по ребрам. — И повелитель!

— Бывший! Вам что, по пять лет⁈ Вас одних вообще нельзя оставить? Вы о чем думали?

— О том, что ты ничего не узнаешь… — честно ответил Дэв.

— О том, что если скажу Хелен, что устраивал в доме, где она готовит супчики, оргии, то она меня бросит.

— Одному пара тысяч лет, второму — пара сотен, — резюмировала я. — А мозгов на двоих как у горгульи.

В другое время я бы знатно повеселилась, наблюдая за их виноватым видом. И не скажешь, что Лилит нагуляла Дэва. Оба стояли, как два подравшихся школьника. Гордость и былые заслуги не давали потупить взор, поэтому сильные мира сего косились куда-то вбок.

— Значит, так. Ты, — я ткнула в грудь Вельзевула, — сейчас идешь и спасаешь Хелен от позора, потому что если не возьмешь вину за эту порнографию вместо оргии на себя, следующий супчик сварят из твоих яиц!

— Справедливо, — после паузы признал тот.

Когда он направился в толпу, я повернулась к Дэвалю.

— После такого супчика боюсь спрашивать, что в меню на второе.

— Твое чувство юмора. Тебе что, доставляет удовольствие издеваться над людьми? Ладно, я простила тебе все выходки, я признаю, что у тебя были мотивы меня ненавидеть. Но ощущение, как будто ты просто не можешь жить без того, чтобы над кем-то глумиться. И раз чувства не дают тебе мучить меня, ты переключился на Хелен. Ну или ты просто в нее влюбился и как малолетний дурачок дергаешь за косички.

— Ладно, — Дэв поднял руки, сдаваясь, — я не выношу твою мачеху.

— Почему?

— Не люблю судей.

— Она не судья. И у нее не было выбора, кем становиться. У вас хромает институт профориентации, если ты не заметил.

— Это в ее природе. Если Самаэль отвез ее к судьям…

— То только для того, чтобы я познакомилась с Еленой. Твой брат прекрасно понимал, что поведение Верховной взбесит меня. И думал, что этого бешенства хватит, чтобы я встала на сторону Лилит. Самаэль, как всегда, не сделал поправку на мою дурость, но в целом план довольно неплохой.

— Может, тогда уйдешь к Самаэлю?

Дэваль как будто ушел в глухую оборону, вдруг напомнив того парня, который отправил меня на старом вагончике в аид.

— Не хочу, — пожала плечами я. — У него нездоровые отношения с матерью. Зачем мне такая свекровь?

— И что мне надо сделать? Полюбить Хелен? Выйти и объявить отмену оргии? Извиниться?

— Да ненавидь ты кого хочешь! — взорвалась я. — Хочешь — повесь ее портрет в темном уголке и кидай в него ножички, хочешь — записывай гадости в черную тетрадочку, назови ее именем какую-нибудь особенно здоровую дыру в аид. Но не издевайся над теми, кого я люблю в то время, как у нас осталось совсем мало времени! Не забирай у них…

Я обернулась на толпу, которая внимательно — явно по старой памяти — слушала увещевания Вельзевула. Отсюда нам не было слышно, что он говорит, но общий смысл угадывался. А еще я определенно попала в яблочко с рецептом супа — по взгляду Хелен, стоявшей в отдалении, было видно, что после беседы с общественностью Вельзевула ждет беседа с новоявленной хранительницей очага.

— Не забирай у них время и силы, которые можно потратить на то, чтобы быть рядом друг с другом.

— Прости, — вздохнул Дэв. — Я не рассматривал это с такой стороны.

— Будет чем заняться на досуге.

Вельзевул закончил речь, и толпа рассосалась. Большая часть все же осталась на площади, хотя народ явно чувствовал себя не в своей тарелке. Миловидная скрипачка в театральной маске заиграла бодрую веселую мелодию, но посреди мрачной площади и дурацких тыкв она звучала как-то уж очень гротескно. Как в хэллоуинском мультике.

— Запретишь им? — спросил Дэваль, когда Вельзевул, старательно изображая невинность, направился к Хелен. — Они, кажется, вместе.

— Нет, конечно. Он просто не успеет разбить ей сердце.

Осторожно, готовый в любой момент перейти к отступлению, Дэваль взял меня за руку. Украдкой, отвернувшись, я улыбнулась. Как у него получалось сочетать в себе столько противоречивых эмоций?

Я не стала вырываться, и хрупкий мир установился в отдельно взятом семействе мира мертвых.

— Самая скучная оргия на свете, — раздался тяжелый вздох.

Ридж лениво наблюдал за происходящим. Где-то там в толпе мелькала огненно-рыжая шевелюра Селин.

— Да повзрослей уже! — не выдержала я. — Хочешь Селин — иди и предложи ей. Хочешь групповуху — иди и сделай объявление, в вашем распоряжении целый город-замок, хоть на дерево залезь и оттуда в тройничок пикируй! Какого хрена вы все вокруг меня столпились и галдите как стадо пингвинов «Мам, дай оргию! Мам, ну дай!». Вы что, без указаний со стороны этот конструктор собрать не можете, вас обязательно по головке надо погладить?

Как всегда бывает, музыка смолкла в самый неподходящий момент. Скрипка затихла и все присутствующие услышали мой звенящий от возмущения голос:

— Законы больше не работают, Ридж! Мортруму осталось существовать… дни? Может, недели или месяцы, если повезет — годы. Поэтому делайте уже, что хотите! Хочешь трахаться — иди и трахайся, только задницей к аиду не поворачивайся, оттуда к тебе никто не присоединится. Хочешь бухать — иди и бухай! На коньках кататься? Вперед! Читать чужие личные дела? Да хоть весь день! А я хочу праздник. Музыку, вкусную еду, танцы на площади и дурацкие тыквы.

С этими словами я запустила руку в ближайший котелок, достала оттуда мармеладный глаз и с наслаждением сунула в рот.

— Шладошть или гадошть?

— Что? — от удивления Ридж лишился дара речи и едва выдавил вопрос.

— Она спрашивает, ты свалишь или так и будешь тут стоять, портя всем вечеринку? — хмыкнул Дэваль.

Сначала Ридж посмотрел на Селин, словно ждал ее решение. Но Селин, увлеченная вырезанием тыквы вместе с каким-то пареньком, не обратила на него внимания. И я готова была поклясться, в глазах Риджа промелькнуло разочарование. Совсем не то, которое испытывает бабник, не получивший бурную ночку. А то самое разочарование, когда уже и подвиг совершил, и мир спас — а она все не смотрит.

Будь у него больше времени, она бы посмотрела. Но от такой разрушительной любви, какая была у Селин к Самаэлю, не так-то просто оправиться. А времени на это нет.

И все же, если оценивать маскарад как хэллоуинскую вечеринку, Хелен отлично постаралась. Отовсюду на нас смотрели тыквы с горящими свечами внутри. Даже на руках у горгулий покоились забавные тыквенные мордахи. Столы ломились от бутербродов, печенья, тыквенных леденцов и прочей милой атрибутики. Играла музыка.

К середине ночи стал подтягиваться народ, не получивший приглашение на маскарад, но заинтересованный шумом и весельем. Мы быстро научили их «трик-о-тритить», и толпа понеслась по ближайшим домам — менять гадости на сладости. Под неусыпным сопровождением Дэваля и Риджа — чтобы ненароком не наткнуться на темных душ.

Кто-то раздобыл ящик эссенции, и теперь в одном из котлов бурлило что-то странное, тыквенное и, судя по запаху, крепкое.

Устав танцевать, я отошла в сторону, оперлась о парапет и подставила лицо холодному ветру, пришедшему откуда-то со стороны Виртрума. Интересно, как там дела у Верховной? Она уже понимает, что происходит или продолжает делать вид, что их судейские дела еще кому-то нужны?

— Знаешь, что удивительно?

Вельзевул подкрался незаметно. Я даже не испытала неприязни, когда он остановился рядом и тоже посмотрел на воду. Привыкла, может? Или просто не осталось сил.

— Ты во всеуслышание объявила, что нам всем конец. А они веселятся и танцуют… потому что ты так решила. Как тебе удалось завоевать их верность в такой короткий срок?

— Они веселятся и танцуют, потому что хотят веселиться и танцевать. И нет у них никакой верности. Я ничего от них не прошу. Не гоню их на бессмысленную войну. Защищаю, как могу, теми ресурсами, которые у меня остались. Им просто спокойно. Не потому что они верят, будто я всех спасу, а потому что никто не взваливает на них ответственность. Когда ты очень долго куда-то бежишь, то единственное, чего хочешь — это упасть и отдышаться. Вот это с ними и происходит. Твоя ложь про Элизиум, с одной стороны, поддерживала порядок. С другой — они все так устали пытаться заслужить право жить в раю, что согласны просто жить, даже если итогом станет ад. Вот такой вот парадокс.

— Узнаю речи Хелен.

— Если ты ее обидишь, я тебя убью.

— Знаю. И мне это очень нравится. Как будто жизнь вдруг стала интересной. Появились вкусы и краски. Я часто размышлял: почему я все же не умер? И кажется, потому что вдруг захотел жить. То, что у душ есть по умолчанию, я получил лишь сейчас.

— Дэваль сказал то же самое.

— Я никогда не видел его таким. Мне следовало не запрещать вам любить друг друга, а подталкивать. Вдвоем вы бы не позволили случиться тому, что случилось.

Я рассмеялась. Невозможно, даже в миг озарения, пробить тысячелетний чугунный лоб Повелителя мертвых!

— Ладно, — я повернулась к Вельзевулу, — вот что я скажу как человек, который имеет опыт нормальной жизни. Чувствовать ее вкус — это прекрасно. Жить — это невероятно круто. Каждая душа там, в немагических мирах, знает, что ее существование однажды закончится. Но не знает, когда. А ты — знаешь. Это роскошь. У тебя, увы, нет времени попробовать все вкусы жизни, но у тебя есть время сделать достаточно, чтобы не жалеть о завершении пути. Береги Хелен. Возьми всю любовь, которую она предлагает, и дай что-то в ответ. Обними сына. Скажи, что гордишься им. Скажи «прости». Поговори с Даром. Скажи, что он необыкновенный. Признай ошибку перед Селин. Напиши Самаэлю. Скажи им, что ты был рад быть их отцом, потому что это то, чего им не хватает. Даже если ты не чувствуешь ничего — скажи. Это гораздо более правильная ложь, чем легенда о садах Элизиума.

— А что насчет тебя? — спросил Вельзевул. — Ты ничего не сказала о себе.

Раздались хохот и веселые голоса — делегация собирателей конфет возвращалась. Без сладостей, разумеется, но явно с хорошим настроением.

— А это и есть обо мне. Я хочу быть дочерью хорошего человека. А не чудовища. Хотя бы недолго.

— Аида! — раздался довольный голос Риджа. — Селин! Девчонки! Мы закидали кабинет Тордека тыквенным жмыхом, потому что у него не было конфет! Вы столько пропустили!

Вот так маскарад мертвых превратился в последний праздник Мортрума. И если бы завтра не настало, таким был бы конец мира мертвых — с дурацкими розыгрышами, танцами и горой конфет.

Но истории не должны заканчиваться слишком рано.

Дар стоял перед мольбертом, завороженный и подавленный. Светлые краски, почти забытые в последние годы, ложились на портрет сами собой, едва он подносил кисть к холсту. Последние штрихи — и впервые за много лет он почувствовал, что картина дала силы, а не отняла последние.

А еще в полотне появилась жизнь. Неуловимая, едва заметная, в глубине глаз девушки, изображенной на нем.

Арахны.

Дар почти не помнил мать, но вид арахны не вызывал у него таких эмоций, как у Аиды — ведь рядом с ними была Ева. Но все же какая-то часть него испытывала трепет, глядя на портрет Шарлотты. Аида говорила, что арахны — древняя раса из глубин вселенной и, кажется, Дар ощущал исходящую от них силу.

Шарлотта одновременно восхищала и пугала. Невинная фарфоровая красота соседствовала с паучьей смертоносностью. Он провёл пальцем по ее щеке, наслаждаясь ощущением холодной шершавой бумаги. Краска еще не просохла и слегка отпечаталась на подушечке пальца.

Нет, все же прекрасного в ней было больше.

И чем дольше он всматривался в портрет, тем больше ему чудилось, что в глубине ее глаз есть проблески жизни.

Едва слышно скрипнула дверь. Дару не нужно было оборачиваться, чтобы узнать вошедшего. Он лишь отметил раздражение, поднявшееся внутри: как будто Олив застала его за чем-то личным и даже постыдным.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Ничего. Рисую.

— Ее?

Олив попыталась было приблизиться, но Дар ее отстранил.

— Ты же знаешь, что я не люблю, когда смотрят, как я работаю.

— А я не люблю, когда мне наставляют рога!

— Это просто рисунок.

— Это не просто рисунок! Это арахна, которую Аида Даркблум притащила из недр ада!

— Я сам решаю, что мне рисовать. Олив, пожалуйста, дай мне побыть одному. Я хочу поработать.

— А я хочу выбраться из этого дерьма! — рявкнула она. — Сколько мне еще упрашивать тебя уйти из Мортрума⁈ Дар! Я не хочу тонуть с Аидой и ее шавками!

— Придержи язык, это моя семья!

— Твоя семья идет ко дну! Я, знаешь ли, не на это рассчитывала, вытирая тебе сопли, текущие по твоей мразотной сестричке!

Контраст между Олив и Шарлоттой — пусть и нарисованной — его поразил. Та, что он считал своей возлюбленной, застыла в дверях мастерской, пальцы впились в косяк, ногти оставили белые полосы на краске. Глаза — широкие, горящие — были прикованы к мольберту.

Но вот что забавно: Олив сейчас казалась ему чудовищно уродливой, арахна — прекрасной.

— Так ты была со мной ради этого? Чтобы спасти себя?

— А что мне было делать, если Виктор меня кинул? Он клялся, что я вернусь вместе со всеми, что получу бессмертие, если сделаю все, о чем они просят.

— И что же это?

Олив пожала плечами.

— Открою вашей обожаемой Аиде глаза на ее новую семью. Они думали, что наказывая ее за ненависть ко мне, приведут к мысли о несправедливости системы Вельзевула. И добьются преданности Лилит. И что? Я выполнила свою часть сделки. А они просто обо мне забыли! Да, Дар, я хочу отсюда выбраться. И надеялась, что и ты захочешь. Но вместо этого ты… вы все помешаны на Аиде! Она — лживая, лицемерная, заносчивая сука, а вы не видите никого, кроме нее! Но правда в том, дорогой, что ей на всех вас плевать. Вашему миру мертвых остается совсем немного, а она даже не пытается вас спасти!

— Олив, не говори того, о чем пожалеешь!

— Не говорить⁈ Что ж, говорить не буду, дам понять по-другому!

Стремительным движением, в котором Дару почудилось что-то жуткое, неестественное, Олив схватила ближайшую банку — с разбавителем. И плеснула прямо на холст. В нос ударил едкий запах, на рубашке расплылось пятно. Прямо на глазах Дара чернила пошли черными пузырями. Арахна словно корчилась от невыносимой боли, хотя он и знал, что это лишь иллюзия.

— Ты с ума сошла⁈ — Он повернулся к Олив. — Никогда не смей больше так делать!

— А то что? Нарисуешь меня черным карандашиком на черном фоне?

Она издевательски рассмеялась.

— Давай уже будем друг с другом честны: ты не нужен ни матери, которая даже не вспомнила о тебе, уводя свою свиту в дивный новый мир. Ни отцу, который, кстати, почти здоров. Ни братьям, которые заняты своими проблемами. Ни Аиде, для которой ты бесполезен. Так что? Что ты сделаешь? Заплачешь?

Он не дал ей договорить.

Резким движением он схватил ее за руку — пальцы впились в запястье, как клешни. Олив вскрикнула, попыталась вырваться, но он уже тащил ее к огромному холсту, стоящему в углу мастерской. На нем был лишь набросок — темные, хаотичные штрихи, иронично похожие как раз на этот ее «черный фон».

Дар еще никогда не испытывал такой ярости. Как будто едкая жидкость прожигала не только холст с нарисованной арахной, но и его самого изнутри.

— Хочешь в новый мир? — рыкнул Дар. — Добро пожаловать!

Он толкнул ее вперед — прямо в холст.

Бумага обхватила ее, как паутина, втягивая внутрь. Краски ожили, поползли по коже Олив. Она пыталась кричать, но крик застрял в горле — губы слипались, превращаясь в мазок алой краски.

Еще миг — и об Олив Меннинг напоминал лишь ее образ на холсте.

Дар отшатнулся. Ее взгляд преследовал его, кричал, обвиняя и умоляя. До этого момента он не знал, что подобная магия вообще может существовать. И вряд ли до конца понимал, как именно сделал с ней это.

Не в силах выносить полный бессильной ярости взгляд, он схватился за кисть и обмакнул ее в черную краску. Первым делом он провел по ее глазам. А потом, лихорадочными торопливыми движениями принялся за остальное, до тех пор, пока холст не превратился в клочок абсолютно черной материи, такой глубокой, что казалось, будто холст поглощает весь падающий на него свет.

Повинуясь интуиции, Дар смешал еще несколько красок. Белую — для россыпи звезд. Серую — для бескрайней каменной мертвой пустыни с острыми скалами, тянущимися к черному небу.

И посреди этого безжизненного пейзажа — она.

Арахна.

А над ней — вселенная, которую он никогда не видел, но которую так часто представлял: туманности, спирали галактик, кроваво-красные гиганты, пожирающие сами себя. Дар смешал лазурь с серебром — ещё одна звезда родилась на холсте.

— Да… — прошептал он. — Вот из какого ты мира…

Казалось, арахна двигалась.

Конечно, это была лишь игра света. Шутка его измученного магией воображения. Но он видел, как на хитиновом тельце играют блики неизвестных звезд. Он окунул кисть в чёрную краску и провёл линию за спиной арахны, трещину в пространстве. Глубокую, бездонную, как прореху в аид.

Минуты тянулись бесконечно долго. А он все смотрел и смотрел, пока в темноте прорехи не появились знакомые очертания Олив. Он должен был испытывать страх или раскаяние, но на самом деле ощущал лишь облегчение.

У каждого дара есть темная сторона. Ему всегда была интересна своя.