Глава 23. Разборки в деревенском стиле

Проснулся от осторожного прикосновения к руке. Еле ощутимого, почти невесомого. Прошедшая ночь тут же предстала в деталях перед глазами, и еле удержался, чтобы не улыбнуться. Эй лежал рядом, грел жаром тела даже на расстоянии и мягко вёл пальцем по моей руке. Открыл глаза и тут же столкнулся с тёплым карим взглядом. В котором сна как и не бывало. Жаль, что в Домах Расслабления такие хорошие маски — за всю ночь ни на миллиметр не сдвинулась. Ни его, ни моя. А увидеть лицо нижнего очень хотелось.

Бледные губы приоткрылись, и по ним медленно скользнул язык. Возбуждение захватило сразу и вдруг. Резкий бросок тела, расширившиеся зрачки нижнего, и я уже лежу вытянувшись на его теле, перехватив запястья и сведя их над головой, вдавливая в подушку, чтобы получилось приподняться на одной руке. А бодро стоящий член вжимается в выбритый лобок. Пальцами свободной руки очертил скулы, тронул губы и припал к ним в долгом, жадном поцелуе. Наконец-то!

Я исследовал рот Эя — нежный, бархатный, податливый, — скользил языком по языку, дёснам, губам… Нежность очень быстро переросла в требовательность, а та — в активную агрессию. И нижний покорялся, тихо стонал мне в рот. Я хотел его, прямо сейчас, сходу, но держал себя в руках. Не интересно, когда слишком быстро и просто. Оторвался от манящих губ и приподнялся, всматриваясь в слегка затуманенные глаза. Проскользил ладонями по рукам до запястий, перехватил каждое удобнее и подтянул к кольцам в спинке:

— Держись. Сам.

Эй прерывисто вздохнул, но послушно ухватился пальцами за металл. Я же окончательно оседлал его бёдра и склонился к шее.

Как же мне всегда нравилась эта игра! Укус — сильный, с оттяжкой, — и зализать, щипок или царапка ногтями, и погладить. Нежная боль. Не настолько сильная, чтобы испытывать что-то, кроме удовольствия, но и не равномерная, не позволяющая свалиться в транс. И шептать при этом — хрипло, от переполняющих эмоций, жарко, в самую кожу — всякие нежные глупости, ласкающие не хуже пальцев.

«Ты великолепен, такой отзывчивый…»

«Какое чувствительное тело, какая нежная кожа…»

«Мой мальчик, такой послушный, такой замечательный…»

«Хочу тебя, хочу чувствовать тебя — языком, зубами, пальцами, членом… Хочу трахать до сорванного голоса, до криков, до потери сознания… Мой.»

Эй плыл, а я оставлял на его теле всё новые и новые метки вдогонку ко вчерашним. Всё равно скоро всё это великолепие исчезнет под действием восстановителя, но хотелось, чтобы мальчик ещё немного поносил на себе свидетельства принадлежания мне. Не жалея, проходился по старым следам, дразня чувствительную кожу, а Эй всхлипывал, пытался уйти от прикосновений и тут же подавался навстречу им.

Сейчас я, кстати, ощутил разницу между реакциями Морта и Эя: если для первого боль неизменно вызывала удовольствие-желание-возбуждение, то Эй испытывал очень сложный коктейль. То же удовольствие, но густо перемешанное с опасением, чуть ли не страхом, и мучительное желание, то, которое чуть пережми — и обернётся отторжением. Но делать заключение о странности реакций, пожалуй, не имеет смысла: за остальными жертвами я не сказать, чтобы так уж тщательно наблюдал.

И ещё напрягал другой страх, непонятный, вроде бы даже не имеющий отношения к моим действиям. Словно нижний боялся именно меня, а не того, что с ним происходит. Я ещё вчера это отметил, но не заострил внимание. Правда, свою дозу адреналина словил — от сочетания нарочитой ершистости нижнего (о, только поначалу!) и подспудного, какого-то осторожного страха. Интересно, почему? Эта мысль требовала наблюдений и анализа, так что я пока отложил её в сторону. Да и начал-то эти нюансы понимать только сейчас, когда тело получило достаточно ощущений и не сильно отвлекает мозг. Надо позже всё обдумать.

Вдоволь наигравшись с послушным телом, рывком поднялся выше, заодно подтягивая и Эя к изголовью.

— Руки за спину, мальчик.

Приказ выполнен, и я приподнимаю нижнего за шею, подкладывая под голову подушку, и седлаю плечи, фиксируя руки ногами. Теперь он даже при всём желании не сможет воспротивиться. Но Эй и не пытается. Послушно открывает рот, принимая возбуждённый ствол, давится, краснеет, но не смеет отвернуться или напрячься. Впрочем, у него это и не получилось бы: одной рукой я крепко держу волосы на темени, второй чуть сжимаю горло. И размеренно, глубоко трахаю жаркую глотку, попутно снова шепча всякие пошлые глупости. Об умелом языке, тесной глотке, надеждах на такую же тесную другую дырку, о своём удовольствии.

Остановился только тогда, когда почувствовал, что ещё немного — и кончу. Рано. Нашёл взглядом банку со смазкой, удобно стоявшей на краю прикроватной тумбы, и бросил на кровать, чтоб была под рукой. Отодвинувшись, нежно стёр натёкшую из уголков рта слюну и жадно поцеловал пытающегося отдышаться нижнего. Продолжая изучать великолепное тело, спустился поцелуями к груди, помучил соски, искусал и облизал живот, добившись того, что на тепло моего дыхания тот заранее реагировал дрожью. От незнания, что сейчас будет — боль или ласка.

— Умница, мальчик…

Сегодня я мог не сдерживать эмоции. Мне нравилось, как замирает Эй от каждого ласкового слова, как тянется навстречу, как неверяще-радостно вспыхивают его глаза. Да-да, вот она та разница между холодом равнодушия и теплотой искренности. Её можно уловить только так, когда одно сменяет другое с небольшим перерывом. Позже ощущения смазываются, что-то кажется неважным или нереальным, к чему-то подменяется итоговое отношение. Но теперь Эй точно не забудет. Наказания, они бывают разные, и психологические куда серьёзнее и тяжелее физических.

После вчерашнего нижний вполне мог сбежать и никогда больше не искать встречи. Это было бы объяснимо. Мало кому нравится одновременная удовлетворённость тела и полный раздрай в душе. Но утро не оставит ему выбора. Жертвы, на самом деле, очень зависимы от спектра эмоций, который они могут получить только с Палачами. Да, поступок эгоистичный, но в кои-то веки я стремился не избавиться от нижнего, а как можно сильнее его к себе привязать. Не отпущу. Не хочу.

Властно раздвинул длинные ноги, приказав перехватить их под коленями и ещё сильнее развести. Эй вспыхнул скулами и попытался закрыть глаза.

— Нет! Смотри!

Особо не церемонясь, ухватил полувозбуждённый член, несколько раз резко провёл по стволу и обхватил головку губами. Тихий стон-шипение заставили улыбнуться. Я немного поиграл с чужой плотью, лаская, иногда слегка пощипывая нежную кожу губами, прослеживая венки языком… Нижний напряжённо следил за мной, прикусив губы, а в глазах горели удовольствие пополам с недоверием. Бездна, ну здесь-то что не так? Отрешившись от скачущего эмоционального фона, полностью сосредоточился на ласках, лишь периодически контролируя, что Эй по-прежнему не нарушает приказ, смотрит.

А у того и выбора не оставалось — если закрыть глаза нельзя, то не отслеживать равномерное движение для человека просто нереально. Рефлекс. Тем более шея его очень удобно изгибалась, поднимая лицо, даже напрягаться не надо.

Добившись твёрдого стояка, я вскинул взгляд, пересекаясь с расплавленным янтарём, и нарочито медленно, показательно лизнул член от основания до самой верхушки. А потом обхватил его вместе с яйцами и ощутимо сжал, чуть потянул на себя. Эй с шипением втянул воздух сквозь зубы. Я улыбнулся и прикусил уплотнившуюся кожу мошонки, ещё и оттянул немного. Всё так же не разрывая контакта взглядов. Мальчик сдался, всхлипнул. Но мне мало.

Разжав зубы, оттянул пульсирующую под пальцами плоть вперёд и вверх и с нажимом лизнул от ануса и дальше по промежности. Крупная дрожь по телу и долгий стон… Да, оно. Что ж, мой хороший, далеко не только боль возбуждает тебя. Удовлетворившись результатами, резко выпрямился, одновременно придвигаясь к Эю вплотную и приподнимая свободной рукой ему задницу — так, чтобы она аккурат устроилась на моих бёдрах.

Ненадолго отпустив напряжённый член, быстро дотянулся до банки со смазкой и скрутил крышку, потом снова зажал плоть нижнего пальцами. Да ещё и повыше поднял кольцо, чтоб кожа мошонки натянулась, обрисовывая оба яичка. Окунул палец в смазку, растёр в ладони и начал нежно наглаживать. Но как только Эй расслабился от удовольствия, резко шлёпнул пальцами по натянутой коже. Нижний громко вскрикнул. Так, чередуя нежность с болью, шлёпая не только по яйцам, но и по исполосованной вчера коже ягодиц, я добился вздрагивания мальчика на каждое движение. И шалого удовольствия в затуманенном взгляде, который он не мог от меня спрятать. Из-за приказа.

В голове уже шумело. Хватит игр. Снова щедро окунув палец в смазку, резко вставил его в напряжённый анус. Несколько движений — просто чтобы смазать, очередная порция смазки уже на член, и я медленно, но неумолимо вдавился в заждавшееся меня отверстие. Тугое, пульсирующее, горячее. Эй взвыл, но тут же подался навстречу, стараясь расслабиться. Пришлось сильно шлёпнуть его по бедру.

— Не двигайся!

Он замер, закусив губы и лихорадочно блестя глазами, а я продолжил движение вперёд. До конца. Остановился ненадолго и резко задвигался. Ох, боги, как же хорошо! Вскоре я сорвался в быстрый темп, по-прежнему удерживая в горсти член с яйцами нижнего, не давая окунуться в удовольствие раньше меня. По телу градом катился пот, до одури хотелось кончить, но и довести Эя до потери связи с реальностью тоже хотелось. Лишь когда нижний перешёл на почти непрерывный стон-вой со всхлипами и мольбами, отпустил его плоть, нависнув, опираясь на руки и вколачиваясь в раскрытое тело ещё глубже, ещё резче. И кончил, под финальный вскрик мальчика, резко сжатый внутри сладкими спазмами, наблюдая, как молочно-белые капли украшают дрожащий живот…

Когда рассеялись круги перед глазами, обнаружил себя лежащим на всё ещё содрогающемся нижнем. Приподнялся на локтях, нежно огладил скулы, поцеловал-вылизал приоткрытый рот, слабо двигаясь, дотрахивая и вызывая новые волны. Эй тихонько стонал мне в губы, под прикрытыми веками заполошно дёргались глазные яблоки — понятное дело, сейчас никакая сила не смогла бы его заставить продолжать смотреть. Сейчас можно, своё предназначение приказ выполнил.

Осторожно отстранился и выскользнул из расслабленного ануса, мальчик жалобно всхлипнул, но я и не собирался его оставлять: перекатившись на спину, подтянул Эя за руку и обнял, прижав. Тот вцепился мне в плечи, словно утопающий в спасителя и принялся покрывать грудь беспорядочными поцелуями. Приятно… Постепенно дыхание у обоих выровнялось, хватка пальцев на моих руках ослабла. Нижний затих, но я чувствовал, что в нём снова растёт напряжение. Что теперь? Запустив руку в длинные волосы, ухватил их почти надо лбом и потянул, встречаясь с растерянным взглядом, полным сомнений и надежды. И снова понял, как в прошлый раз: Эй не станет просить о следующей встрече, полностью отдавая право решать мне.

— Сможешь прийти в следующие выходные, в это же время?

В расплавленном янтаре заискрилась радость.

— Да, господин!

— Хорошо, а сейчас давай-ка уберём с тебя все следы наших развлечений.

***

Две декады до праздника пролетели очень быстро, и вот я, в сопровождении десятка телохранителей, включая Морта и Зарона, отправился в Масту — помня странные эмоции её Старшого, решил начать новую традицию именно с этой деревни. Со мной также поехали ещё четырнадцать воинов, которым вышел срок службы. Воины после праздника разъедутся по своим семьям, а я наберу новичков. Ну что сказать? Праздник удался. Умеют всё же деревенские веселиться, всегда умели. И от мира это, кажется, не зависит. Столы ломились, музыканты из числа самих же жителей старались вовсю, народ плясал, играл в игры и устраивал конкурсы, хвалился молодецкой удалью и нарядами прекрасной половины. Даже меня пару раз вытащили поучаствовать. Смелые.

А потом настало время выбора и вперёд вышли все свободные парни от шестнадцати лет. Самое интересное, что в Лакорте совершеннолетие у деревенских было одно, в восемнадцать, но в шестнадцать уже допускалось вступать в сексуальный контакт, так называемый возраст разрешения. По мне, так рановато ещё — некоторые шестнадцатилетки выглядели совсем уж юными. Но традиция ж… Остановил свой взгляд на широкоплечем светловолосом парне лет двадцати. После этого возраста мало кто в деревнях остаётся без супруга, но и такие были. Этот больше всех напоминал Эя. И по счастливой случайности тоже был нижним — слишком сильно вспыхнул предвкушением, стоило мне сосредоточить на нём внимание.

Тоже дань традиции — в выборе никто не мог отказаться участвовать, опираясь на статус Верхнего. Глупость, на мой взгляд. Какое удовольствие трахать того, которого от чужих прикосновений внутри передёргивает, кто отрицает принимающую позицию всем существом? Не сомневаюсь, и такие извраты найдутся — люди в любом мире остаются людьми. Но меня искренне радовал факт, что выбранный парень будет только рад нашей близости.

Ну что сказать? Ночь прошла неплохо, насколько это возможно. Пусть и похож, но парень Эем не был. Нижний, но не жертва. Так что к утру он хоть и кончил несколько раз, но смотрел на меня с явным страхом. И это при том, что особо я не расслаблялся. Среди почти тысячи людей я вообще не почувствовал ни одной жертвы. Не исключено, что и они и палачи встречаются исключительно среди представителей более высокого круга (богатые ремесленники, торговцы) да аристократии — рабочему люду не до мелочей, как говорится, не до таких изысков.

Наутро я собрал всех Старших на доклад. И когда потребовал книги учёта прибыли и расходов, Старшой Масты вышел вперёд и бухнулся на колени.

— Я виноват, арас Куварꞌнарс! Раскаиваюсь и прошу пощады!

— В чём твоя вина?

И понеслось: укрывательство части доходов, самостоятельная реализация ценных трав и пушнины, хотя всё это должно было сдаваться по фиксированной (и вовсе не низкой!) цене торговцу от замка, завышение расходов. Лица остальных Старших мрачнели и искажались презрением. В эмоциях тоже никаких расхождений не заметил, значит, эти чисты. Но потом ещё проверю. Взяв учётные книги после окончания исповеди, внимательно просмотрел их. Неудивительно, что Старшой поспешил раскаяться сам — по записям выходило, что деревня еле сводит концы с концами, осталось сбор выплатить, и как до весны жить будут неизвестно. Потрясающая наглость! И это при том, что дом Старшого и ещё несколько в деревне буквально бросались в глаза нехарактерной роскошью.

Я ещё вчера слышал недовольные и завистливые шепотки гостей, мол, как это Маста так разжилась? И как быть? Старшой правильно подсуетился, сам признался до того, как я во всём разобрался, но проступок слишком серьёзный, чтобы наказать чисто формально. Что ж, очень удачно, что здесь присутствуют все подданные.

— Неси левую учётную книгу и не говори, что у тебя такой нет. Не вся же деревня участвовала в укрывательстве, а прибыль незаконную и её делёжку вы тоже должны были как-то учитывать.

Старшой поник всей фигурой и безропотно вышел из кабинета. С одним из моих телохранителей за спиной. Распределялись левые доходы между семью семьями. Немало, конечно, но зато и наказание выйдет внушительным.

— Посмотри мне в глаза. Кто из твоих родичей участвовал в преступлении?

Мужик выполнил приказ, а после вопроса побледнел и затрясся, что лист.

— Только наследник, арас Куварꞌнарс, больше никто!

Я разозлился. Встал с кресла, подошёл вплотную к стоящему на коленях мужчине и со всей силы влепил пощёчину.

— Врёшь, тварь! Или говоришь правду, или всю семью продам на каменоломни как рабов!

Старшой — уже, несомненно, бывший — повалился мне в ноги и завыл:

— Пощадите, господииин! Детки же не виноваааты…

Я ухватил его за космы и резко поднял вверх, задирая лицо.

— Кто именно участвовал?

Морщинистое лицо некрасиво кривилось, по щекам текли слёзы и сопли, в эмоциях плескался чистый ужас. Вот теперь он не будет врать.

— Ещё жена, средний сын и старшая дочь. Но она есть в той книге, вернее, семья её мужа.

Насколько я знал, у Старшого было всего три сына и две дочери, младший сын ещё не достиг возраста разрешения, а вторая дочь только-только справила совершеннолетие. Невеста. В общем, не участвовал только молодняк. Остальными из списка были семьи двух его родных братьев, сестры, мужа дочери и ещё двоих родственников через супругов. Семейный подряд, блин. Но ничего удивительного. Велев увести бывшего Старшого в соседнюю комнату, предварительно скрутив ему руки, посмотрел на оставшихся глав деревень.

— Как понимаете, глава деревни в Масте сменится. Я прошу вас остаться здесь ненадолго и ввести новичка в курс дел: как и за чем нужно следить, в чём отчитываться и другие тонкости управления.

Пожилые, но все как один ещё крепкие мужчины дружно склонили головы.

— Да, арас Куварꞌнарс.

— А теперь давайте разберёмся с вашими книгами перед неприятным действом.

Старшие отвели взгляды, прекрасно понимая, что наказание в таких случаях должно быть публичным и жестоким. Поддерживая это решение.

Остальные записи отличались разительно: хорошие доходы, скрупулезные отчёты о расходах, величина предполагаемого сбора. Всё по полочкам. Эти главы не заслужили ничего, кроме похвалы. Я, конечно, потом и по самим деревням проеду, но в душах этих мужчин не чувствовалось ни вины, ни гнильцы.

— Молодцы! Я доволен вашими данными. Кстати, из чьей деревни парень, что скрасил мне сегодняшнюю ночь?

Кряжистый Старшой из Ниразы гулко пробасил:

— Из моей, арас Куварꞌнарс.

— Отлично. Не забудь уменьшить подушный на долю его семьи.

Мужики одобрительно заулыбались — мало ли что на фоне гнева могло прийти в голову их владетеля? Но я собирался оставаться в восприятии подданных суровым, но справедливым хозяином.

— А теперь идите, и организуйте общий сбор. На площади. Мне понадобится примерно полчаса, чтобы разобраться, кого именно отнести к виновным. Приговор озвучу при всех.

Главы поклонились и вышли из кабинета, а я перевёл взгляд на Зарона.

— Зар, организуй воинов, задействуй отставников — мне достаточно будет одного Морта. Арестовать всех виновных этой семьи, и привести ко мне остальные семьи в полном составе. Будем разбираться. Но и остальных домочадцев отсюда пока не выпускать. Давай, действуй.

Зарон быстрым шагом отправился выполнять распоряжение, забрав с собой двух охранников и оставив нас с Мортом наедине. Я задумчиво оглядел телохранителя.

— Как думаешь, Морт, правильным будет высечь всех без исключения виновников, или только глав семей, как организаторов?

Тот удивлённо на меня посмотрел — чего это господин вздумал по таким вопросам с рабом советоваться? — но почти сразу ответил, без раздумий.

— Если это единственное, задуманное вами наказание, хозяин, то всех. А если ещё что-то, то только глав. И милосердие проявите, и безусловную поддержку деревенских получите.

Я как-то так и думал, но получить подтверждение местных реалий от другого человека не мешало.

— Не единственное, конечно. Проступок слишком серьёзный, чтобы ограничиться только попорченной шкуркой. Ты в курсе, что за обман и кражу у аристократа полагается рабство на каменоломнях? Я не для красного словца тогда Старшому пригрозил.

Да, законы в этом плане в Акаране суровые. Но и изменить наказание по своему усмотрению я право имею.

— Откуда, хозяин? Я же никогда не был ничьим подданным.

Вскоре воины стали подводить провинившиеся семьи. Всего набралось двадцать девять человек посвящённых. Да уж, если всех пороть, у моих воинов руки устанут — для такого действа годились от силы трое, включая Морта. А самому мне не по статусу. Да и не особо хочется, если честно.

Когда вышло оговоренное время, я уже стоял на помосте. Виновные семьи были разделены на две части: непосредственные участники преступления и остальные. Как ни прискорбно, но в кандидаты на порку всё же попалась одна женщина — та самая дочь Старшого. Глава семьи оказался совершенно не в курсе дел сына с его супругой, а вот наследник соучаствовал и прикрывал от отца. Но организовывала всё именно дочь Старшого. И, самое интересное, супруг даже не попытался как-то защитить женщину, взять вину на себя.

В воцарившейся тишине я кратко рассказал, в чём провинились люди, со связанными за спиной руками. Под конец недолгой речи лица деревенских застыли скорбными масками. Конечно, их шокировало такое поведение преступников, и злило — ведь тень теперь легла на всю деревню, и на остальных могла зацепом. Но больше было сожаления — в королевстве о главных законах знали все, как и о том, что грозит за их нарушение. Думали, что знают.

— Как вы знаете, я могу семьи преступников продать рабами в каменоломни. Полным составом, — тяжёлый вздох толпы, чей-то мучительный стон, — но не буду этого делать. Дети, особенно маленькие, не несут ответственности за своих родителей, да и наказывать тех, кто не был в курсе творимого, я тоже не собираюсь. Итак, слушайте моё решение, люди! За преступление против своего владетеля, эти семьи лишаются всего имущества, кроме домов. Им будет оставлено по одной корове и козе, десятку кур, по мешку зерна из расчёта на каждого члена семьи и определённое количество овощей — я не желаю быть причиной голодной гибели людей. Потом мой казначей посчитает убытки и уже полученное и скажет, сколько лет они будут выплачивать недополученный сбор, помимо ежегодного.

Я не зверь, в самом-то деле. Может, конечно, показаться, что я излишне щедр, но при забитых погребах, оставить такую малость, всё равно, что обобрать до нитки. Но они выживут зимой и даже смогут что-то посеять весной. И казначею потом скажу считать так, чтоб после уплаты семьи смогли пережить зиму. А захотят побыстрее выбраться из ямы — продадут свои дома и переселятся в жильё поскромнее.

— Кроме того, любой представитель этих семей навсегда лишается права претендовать на пост Старшого деревни. Дети из этих семей, независимо от пола, смогут стать только младшими супругами. Сейчас среди них пять юношей и семь девушек, достигших совершеннолетия. Желает ли кто-то из здесь присутствующих взять их в свою семью?

А чего время терять? Зажравшиеся папаши-деды наверняка кочевряжились, перебирая кандидатов в родственники, а вдруг у кого из молодёжи любовь нарисовалась? Вот и сделаю заодно доброе дело. И ведь нашлись желающие! Все девушки и два парня очень быстро обрели новую семью. Не скажу, что все из них были рады, но в этом вопросе выбора я им давать не собирался. За исключением единственного случая: на младшую дочь бывшего главы деревни претендовало аж двое — кряжистый мужик в возрасте и с каким-то злорадством в эмоциях и… один из моих отставников.

— Кто из этих мужчин больше тебе по нраву, девочка?

Девчушка с удивлением посмотрела на меня.

— А разве мне позволено выбирать?

— В этой ситуации — да.

От тоненькой фигурки повеяло заметным облегчением. Девушка бросила быстрый взгляд на жителя её же деревни, вспыхнув при этом ярким страхом, внимательно осмотрела претендующего на неё бывшего воина и решительно шагнула к нему.

— Этот.

Вот как. Какие страсти тут кипят… Но такой вариант устраивал меня больше всего.

— Хорошо. Главами семей становятся непричастные к преступлению старшие сыновья. А поскольку в трёх из них таковых нет, то эта ответственность ложится на мужей дочерей, так же только непричастных, — а среди них и мой бывший воин. На ошарашенный взгляд я только улыбнулся. — И ещё. Это моё наказание и моё право. Если вдруг я узнаю, что новоявленных супругов или провинившихся кто-то специально унижает или за что-то мстит, эти неосмотрительные люди тоже познакомятся с моим чувством справедливости.

Кто-то в толпе разочарованно вздохнул, кто-то хмыкнул, но в основном в обращенных ко мне взглядах читалось согласие и уважение. Кажется, сделал всё, что мог, чтобы избавить невиновных от незаслуженной травли. Почему-то сомневаюсь, что с тем мужиком, пожелавшим в супруги младшую дочь бывшего Старшого, девчонка бы обрела счастье.

— Но это наказание семей, а главных преступников ждёт ещё и индивидуальное. Вывести главных организаторов! — воины немедленно вытолкали в спины шестерых мужчин и молодую женщину. — Сейчас каждый из них получит по двадцать плетей прилюдно.

Бывший Старшой Масты с ужасом оглянулся на дочь, потом перевёл взгляд на меня и бухнулся на колени.

— Господин, пощадите девку!

— Хочешь сказать, она не знала, что делала? Что не она заправляла всем в своей семье?

— Она, господин. Но… женщина же…

— Вы все знали, чем грозит такое преступление, но не побоялись последствий. Теперь держите ответ.

— Пощадите… Накажите меня вместо неё!

— Нет. Сорок ударов ты не выдержишь, а убивать я никого не намерен. Вывести первую тройку на помост, женщину тоже, — продлевать страдания несчастной, заставляя наблюдать за наказанием остальных, я не буду. Повернувшись к Морту, тихо прошептал: — Возьми её на себя. Пусть боль чувствует, но слишком не усердствуй, не рви спину. В самом деле, девка ж…

Но тут вмешался неучтённый фактор. Хоть отец и попытался спасти дочь, муж к такому геройству склонен не был. Стоял, отведя взгляд. Повезло девице, нечего сказать. Хотя и не девица уже, вполне себе женщина лет тридцати пяти на вид. И двое дочерей есть. Но стоило её под руку подхватить одному из воинов, как из кучи виновных заголосила женщина:

— Господин, выслушайте, умоляю!

Не дожидаясь моего согласия, женщина вёртко выскочила из толпы и тоже бухнулась перед помостом на колени. Мать.

— Пощади, Господин, во имя Атийяры! В тягости девочка, третий месяц уже. Не губи невинную душу.

Вот как… Кажется, кроме этих двоих никто и не знал. Но уж становиться причиной выкидыша я точно не собираюсь. Женщина втянула голову в плечи и виновато глянула на мужа. На лице того был написан натуральный шок. Ну да, а вдруг сын долгожданный? Я поднялся и подошёл к беременной, взяв за подбородок и заставляя смотреть в глаза.

— И чего молчала?

— Не верила, что поможет. Вы и так были милосердны к нам, Господин.

— Вот дура! Я ж не зверь какой, убивать нерождённого младенца. А ты бы однозначно выкинула.

— Я б попросила пощады. На самом помосте не выдержала бы.

— Всё равно, дура! — повернувшись к сопровождающему воину. — Развяжи и отдай матери.

Женщину споро заменили мужчиной, и вскоре на оголённые спины привязанных к позорным столбам людей со свистом опускались двухвостые тяжёлые плети. Кнут использовать не стал, после него кожа в хлам. Тут тоже не ласка, тем более я приказал провинившихся не щадить, но и заживёт всё куда быстрее. Когда наказание закончилось, пострадавших разнесли по своим домам, под заботу причитающих женщин. А я снова обвёл толпу взглядом. Кое-где мелькали, конечно, неприязненные вспышки, злорадство или злоба, но в общем и целом люди были согласны с произошедшим.

— Очень жаль, что праздник обернулся так неприятно. Надеюсь, этот урок вы воспримете правильно. В следующий раз я не буду столь милосердным. Через декаду, в первый день следующей я жду подушный сбор от каждой деревни. А также всех желающих стать воинами. Но не менее четырнадцати человек. Если будет больше, проверю их пригодность к службе и решу. И к этому же сроку жители Масты должны сообщить имя нового выбранного Старшого. Преступники в голосовании участвовать права не имеют, но их совершеннолетние непричастные дети — да.

На этой ноте мой визит в честь праздника закончился. Перед отъездом, правда, по моему приказу воины выгребли из домов виновников всё ценное. Не утварь и вещи — я не крохобор — но деньги, излишки провизии и скота, да. Даже камни драгоценные кое у кого нашлись. В замок ехали в сопровождении трёх тяжелогружёных телег, блеяния, мычания и прочих соответствующих звуков. Неплохое пополнение казны получилось.