Глава 24. Почему нет?

Растянутое на столе напряжённое тело, вздрагивающее от любого прикосновения. Задранные кверху и широко разведённые ноги. Тихие вскрики и шипение… Змееейка. Маленькие капельки крови у проколов… И рисунок. Чёткий, завораживающий. Серебристая сталь игл, двухцветные бусины на концах, тонкие верёвки, соединяющие в единое целое безжалостный металл, прошивающий беззащитную кожу. Произведение искусства. Чёрное и красное на белом. Цветы страсти. Вокруг сосков, пупка, на поджавшейся мошонке…

— Ты так прекрасен, мальчик мой…

Полумрак и игра свечей. Коленопреклонённый мужчина, опирающийся на сжатые кулаки, так, чтобы спина полностью оказалось доступной его господину. Холст, по которому вскоре зазмеятся замысловатые разноцветные линии и спирали. Мышцы перекатываются под гладкой кожей, ломая траекторию воска, теперь стекающего причудливыми дорожками. Довольные стоны от каждого нового обжигающего поцелуя, очень быстро разбивающегося на множество ласково-тёплых ручейков.

И такие же ласковые зубы, дарящие изысканную боль на шее, прямо над гулко стучащим пульсом, а потом прикусывающие мочку уха. И губы, мягкие, нежные. Бархатный шёпот:

— Совершенный. Мой.

— Ваш, господин.

***

Со сроками поездки по родственничкам, за долгами, я несколько погорячился. Какие две декады? Пять семей — пять декад! По-другому никак не получалось. Я ж как думал? Начну со стороны Риоста. Ну, чтоб потом к выходным — раз, и на встречу с Эем успеть. Навещу ближайших, потом быстренько до следующих, на обратном пути ещё к одним заскочу — к последним просто так, из вежливости (единственная семья, которая ничего не задолжала, а сбор платит вовремя, остальные за год-два, а одни вообще за четыре — должны). А уже после выходных оставшиеся две семьи, ближе к Киханту. Какой там?!

У первых же родственников я застрял. Оказывается, раз глава Рода приехал, в тот же день никак не можно дела вести. Надо дать гостю отдохнуть. На следующий день тоже ни-ни — небольшой местечковый званый вечер в честь высокого родственника. А потом — охота, ведь в первую зимнюю декаду погода ещё стояла достаточно приемлемая, дождей почти не было. Потом хотели отдыхать после охоты, но я взвыл. И настоял на собрании семьи.

Собрались, обсудили долг и родственнички взяли день (первоначально просили два, но я уже почти рычал), чтобы собрать сбор. Масло масленое, но как тут иначе скажешь? Эти, кстати, должны были за два года. Скучать ещё сутки я наотрез отказался и поехал… в Риост, хоть и в неурочное время, будний день, но в одном из трёх аристократических Домов Расслабления пора бы отметиться. Глядишь, поездка и не зря пройдёт, кого из местных жертв встречу, а то давненько им внимания не уделял. Хотя, после Эя… Пресно как-то.

С моим мальчиком мы встречались каждые выходные, пусть и было тех встреч всего ничего, но каждая навсегда въедалась в память, в душу. Не уставал поражаться его открытости, чувствительности, доверию. За последнее, порой, хотелось даже придушить — слишком сильно он доверялся, на самом деле, практически безоглядно. Ответственность сыпала холодом по позвоночнику, но я молча её принимал. Смогу, почувствую, если пережму. Оставалось надеяться, что настолько беспечен он только со мной. Единственное, нет-нет, но мелькала эгоистично-ревнивая мысль: а только ли со мной? Это уже не к доверию, а вообще.

С Земли, с душой, перекочевало непреложное правило — не общепринятое, моё, личное: именно нижний просит о долгосрочных отношениях. Хотя бы в этом у них должен быть выбор. Потом уже идёт ответственность принявшего на себя заботу Верха, но только после просьбы. В Лакорте, вроде бы, ситуация такая же, привычная, так что я ждал. И хотел, уже до одури хотел сделать его своим. Постоянным любовником, наложником, но забрать к себе в замок и иметь полное право на доступ в любое время.

Но Эй ни о чём не просил. Стонал и кричал в моих руках, смотрел влюблённым взглядом. И в то же время тот, замеченный однажды страх не проходил. Что это? Чего он так боится? С вопросами я решил подождать, пусть привыкнет. Может, со временем станет больше доверять — не только своё тело на время сэмры, но и душу приоткроет? Тогда и с дальнейшей жизнью определимся. Подожду. Пусть события идут своим чередом. Но всё чётче я начинал понимать, насколько увяз в Эе. Впрочем, это меня не беспокоило.

За первый зимний месяц я таки стряс долги с двух родственных семей и пару дней погостил у третьей. За компанию, ну и чтоб не обиделись. Остальных решил оставить на весну: зарядили противные холодные дожди, и я засел в замке, отчаянно стараясь чем-нибудь себя занять в ожидании выходных — отказаться от этих поездок меня не заставил бы даже тропический ливень. Утрирую, конечно, наверняка бы заставил, но, слава богам, настолько сильных дождей здесь не случалось. Зимой, во всяком случае.

***

— Знаешь, в древности была такая пытка…

Заинтересованный взгляд сквозь ресницы — так и приказ господина не нарушен, и можно попытаться хоть что-то увидеть из его эмоций, несмотря на мешающую маску. Но он как всегда спокоен, немного отрешён, только губы чуть изогнуты в намёке на улыбку.

— Преступника незамысловато сажали на кол. С тупым концом, чтоб мучился подольше. И толстый, длинный, выше человеческого роста. Насаживали и ждали, пока нанизается под собственной тяжестью. Даже ставки порой делали, где именно конец выйдет.

Гулкий стук сердца где-то в горле, пересохшие губы, яркие картинки перед глазами, и дрожь по телу после попытки представить ощущения.

— Я ведь помню, ты у нас мальчик категоричный, любишь, чтоб побольше и побольнее.

— Господииин… вы теперь мне постоянно будете напоминать, да?

— Разумеется. Так как тебе идея?

Сухой глоток — слюны почти нет.

— Вы… вы серьёзно?

И липкий страх. Потому что есть осознание: Ему он позволит себя даже убить. И столько проблем разом решится…

— Испугался? Ай-яй, а ты, оказывается, очень плохо обо мне думаешь. Идём.

В игровой, прямо по центру комнаты, под свисающей с потолка цепью, стоит кол. Тот самый, что описывал господин. Длинный, кажется, ужасно толстый, как бы не толще того дилдо, что в наказание запихнули в него в первую осознанную встречу. Только, и вправду закруглённый, конец оканчивается где-то на уровне груди. В животе сыплет холодом, и сразу перерастает в жар: каково это? Лишь потом глаза замечают, что после куска длиной примерно от пальцев до локтя находится плоская площадка. Стопор.

И всё равно — на грани. По которой так неудержимо хочется пройти и не сорваться. Но страшно. Впрочем, неважно, всё в воле господина. Сердце шумит уже в ушах и совсем не слышно, что ему говорят, но пальцы касаются кожи, гладят и мнут живот, соски, поднимаются к шее и, плотно обхватив горло, тянут назад, к горячему телу. Твёрдому, надёжному. Нежные руки, в нужный момент умеющие быть упоительно жестокими. И шум отступает, позволяя услышать.

— Мы же не будем пускаться в такие крайности, как ты подумал. Я бережно отношусь к своим игрушкам, не ломаю. Но то, что я отмерил, ты в себя примешь. Ты выдержишь, знаю. Веришь мне?

Разве может быть иной ответ тому, кто понимает чувства и желания лучше него самого?

— Всегда, господин.

— Тогда обопрись локтями на стол, мой хороший, и предоставь мне свою ненасытную дырку.

Да, глупое высказывание ещё долго будет ему аукаться. Выдержит? Если этого хочет господин — да.

На глаза ложится привычная уже повязка — так страшнее, но и ощущения гораздо острее. Хотя сегодня, кажется, ему и без того хватило бы. Когда на анус капает холодная смазка, словно молния прошивает от копчика до макушки.

— Не перестаю удивляться твоей чувствительности, мальчик.

Но комплимент вскоре теряется на фоне новых ощущений: тягуче-медленного проникновения чего-то плотного и не такого уж объёмного. Если сравнивать. Ох, и длинного, ооочень длинного! Когда давление прекращается, кажется, что дилдо — а что это ещё может быть? — ощущается под самым сердцем.

— Готов? — к чему? — Надо тебя немножко разработать.

И начинается движение, сначала неспешное, но в обе стороны до конца, потом всё быстрее, быстрее, жёстче. А ещё приходится контролировать ноги, чтоб не подгибались! Перед глазами — даром, что ничего не видно — мелькают разноцветные пятна, гибкое и длинное долбится под рёбрами. Боги, как же он выдержит того монстра, в центре комнаты? Стоит снова попытаться представить, как он, словно бабочка нанизывается на страшный кол, в животе и голове взрывается жаром и искрами, ноги подламываются, но сильная рука тут же подхватывает под живот, не давая упасть.

Бездна! Он кончил! Раньше времени, без разрешения, испортил господину игру! Слёзы сами собой наворачиваются на глаза, из груди вырывается первый горький всхлип, а тело трясёт предательское удовольствие. Дилдо мгновенно исчезает, оставив тянущее чувство пустоты, ласковые руки обнимают, прижимают, перетаскивают на колени, укачивая. До сих пор сложно привыкнуть к невероятной силе этого изящного на вид тела.

— Тише, тише, малыш, что ты?

— П-простите, я всё испортил, господин!

— Глупости! Ты об оргазме? Разве я запрещал?

— Нет, но как же…

— Мальчик, неужели ты думал, что я и в самом деле настолько рискну твоим здоровьем? Без уверенности, что стационарник, если вдруг понадобится, будет свободен?

Не думал. Он вообще ни о чём старается не думать здесь, с Ним.

— Так вы… пошутили?

— Добавил острых ощущений ожидания. Тебе хватило.

— О, более чем. Спасибо, господин, — и после некоторой заминки: — А если будете уверены, насчёт стационарника?

Тихий смех в затылок, уверенная рука в волосах, отклоняющая голову в сторону, поцелуй под ухом.

— Мой милый извращенец… Я подумаю.

***

Зима пролетела, а местами и проползла, уже декаду как прекратился непрерывный дождь. В следующие выходные Бал Начала Года. А в наших с Эем отношениях так ничего и не изменилось. Я ехал в Риост и думал, как переживу эти три недели. Что Эй может приезжать только по выходным, мы уже выяснили, как и то, что он не местный — последний вывод напрашивался сам собой: нижний совершенно не знал моих привычек, не знал, что до него я ни с кем не встречался на постоянной основе. Это выяснил осторожными расспросами и сопоставлением оговорок.

Добираться до Амиорса, расположенного почти точно в центре королевства, около пяти суток, а бал назначен на последний день первой декады. И закрывается праздничная декада также в последний выходной. Так что я пропущу целых две сэмры. Эх, вот если бы Эй уже переехал ко мне, могли бы отправиться вместе… Тут меня как по голове молотом шарахнуло: я — дебил. Почему, ну почему мне ни разу даже не пришла мысль, что нижний ждал — как и в случае со встречами, — просто ждал моего решения?! Что я сам позову. Полный отказ от выбора, но таков уж Эй.

Столько времени потеряно… Воспрянув духом, тут же начал обдумывать дальнейшие действия. Одно дело предложить, но этого мало. Он мне доверяется безоглядно, пришла пора показать моему мальчику, что и я ему доверяю, настолько глубоко, насколько это возможно. И я даже знаю, как это сделать. Да, сначала сэмра, а потом мы поговорим. От предвкушения я даже перевёл коня на галоп, хотя времени до встречи ещё много. Охрана лишь молча подстроилась под мой темп.

Мы всё также встречались в Капризе, и менять место я не видел причин. Только время перенесли — с первого выходного декады, на второй. Единственная пока просьба от Эя, не удовлетворить которую причин совершенно не было. Хозяин заведения мне импонировал: не набивался в приятели, как бывало в некоторых других Домах, не обращался с просьбами. Впрочем, он действовал куда умнее — однажды мне пришла от него записка, что возле Дома периодически появляется молодой человек, тоскливо смотрит и ведёт себя крайне странно.

По описанию я быстро сообразил, кто это, и на следующий день после встречи с Эем выловил одну из своих жертв, Кая. Парню действительно требовалась помощь, он нервничал, а после сэмры выяснилось, что отец нашёл ему супруга, к которому он должен отправиться через две декады. В Триерос, королевство, расположенное через ещё одно от нас и не имеющее общих границ. И нижний просто боится. Когда я спросил, почему так далеко, Кай отвёл взгляд.

— Только там нашёлся палач, готовый взять в супруги не аристократа.

Вот глупый, ему бы радоваться… Судя по смущению, мальчик к этому кругу точно не относился, впрочем, я давно знал, что мои жертвы неблагородного происхождения. Сомнения насчёт Эя поначалу были, но ни один аристократ, каким бы нижним он ни был, никогда не согласится, чтоб к нему обращались, как к пустому месту, тем более не выберет это обращение сам. Так вот, пойти на такой мезальянс мало кто рискнёт. Окружающие не поймут. Хотя прямого запрета на неравные браки нет. Даже я, при всех моих чувствах, от которых уже не мог отмахиваться, не был готов к такому шагу, видя Эя исключительно наложником.

О том, где последнее время проводит выходные единственный в Риосте палач, не знал только ленивый, да я и не рассчитывал на сохранение тайны: люди везде люди, и сплетни разносят со страшной скоростью. Но это неважно: пусть мои жертвы и не были аристократами, пойти за мной в Каприз в надежде напроситься на сэмру, как бывало с другими Домами Расслабления, не решился никто. Это только Эй такой безбашенный, впрочем, его причина мне как раз понятна. А трое других просто ещё не доходили до такой степени отчаяния и нужды. И вот, вдруг объявился Кай. Припёрло.

Тогда я как следует поработал с ним, попутно объясняя, как глупы его страхи. Пусть чужая страна, пусть незнакомый Верх, но ни один палач никогда не причинит нижнему вред. Тем более жертве, тем более своей жертве. Эмпатия — обоюдоострое оружие. Зато одно совершенно ясно — отец заботится о нём, о его счастье, раз потратил столько времени и сил для устройства судьбы сына.

Парень ушёл от меня успокоенный, а я послал благодарное письмо Ластуру. С тех пор иногда он мне не забывал намекнуть, что кто-то из оставшихся в городе двух жертв нуждается в помощи. И как узнавал? Впрочем — легко, слежку за интересующим объектом никто не отменял. Разумеется, я понимал, что этот человек вряд ли помогает мне бескорыстно, но пока никаких просьб об ответной услуге не было. А там… там посмотрим. Если ему понадобится что-то, в пределах моих возможностей и моральных рамок — почему нет?

В этот раз в Каприз я прибыл раньше Эя и заранее взял ключ от теперь закреплённых за мной покоев — для осуществления задуманного требовалось кое-что подготовить. Мой мальчик подошёл спустя час, и мы поужинали в молчании. Что ещё напрягало, он почти ничего не рассказывал о себе, в смысле личного. Я как-то тоже не особо распространялся, но для нижних такое поведение не типично, они обычно более открыты.

Сегодня от Эя веяло каким-то напряжением, и понадобилось довольно много времени и сил, чтобы заставить его расслабиться и отдаться ощущениям. Когда я закончил, его зад и спина представляли собой сплошную ярко-красную припухлость с чёткими, более тёмными полосами. Ладони легли на горячую кожу, пальцы нежно проследили особенно вздувшиеся рубцы, а крепко зафиксированный мальчик мог только мотнуть головой и застонать. Какой-то он тихий сегодня… Надев плотную перчатку, зачерпнул жгучего состава и щедро размазал по выпоротой коже. Свистящий вздох, а потом Эй забился в оковах и закричал. Вот так.

Дождавшись, когда эффект ослабнет, а нижний затихнет, отвязал его от аналога козла и помог подняться. Полувозбуждённый член, расфокусированный взгляд, какие-то далёкие, расплывчатые эмоции. Летает. Притянув Эя поближе, довёл до фиксационного стола и усадил себе на колени, крепко обняв и укачивая, словно ребёнка. Так и просидели минут двадцать, пока мальчик не начал приходить в себя. Вот теперь можно продолжать.

— Иди за мной, мальчик.

Поднявшись, подхватил заранее приготовленную баночку и дилдо — специальное, с расширением у выхода и площадкой на основании, чтоб не вывалилось самостоятельно, но и внутрь случайно не прошло, — и направился в спальню. Сэмры там продолжались редко, в основном мы резвились в постели наутро, но сегодня я хотел закончить игру иначе.

— Ложись, на спину.

Быстрый взгляд из-под ресниц, и Эй аккуратно лёг, срываясь на шипение, когда горячей и болезненной кожи коснулась ткань. Да, бельё здесь высококачественное, но выпоротому телу это безразлично. Опять же заранее приготовленные, оковы защёлкнулись вокруг крепких запястий, и я зафиксировал верёвки, продетые в кольца, к спинке кровати, заставив распрямить и вытянуть руки. Лодыжки пока не трогал, но и до них дойдёт очередь. Подумав, подложил нижнему подушку под зад и приказал согнуть и широко развести ноги.

Эй буквально излучал предвкушение и любопытство. Терпение, мальчик. Неспешно достал небольшое дилдо, потряс его немного, чтобы нижний услышал громкий перезвон. Привязанное тело напряглось — да, игрушка невелика, но очень коварна. А что ты скажешь на это, сладкий? Как жаль, что почти не видно мимики… Но глаза Эя непроизвольно распахнулись, когда я намеренно медленно окунул дилдо в высокую баночку и, вытащив, подержал на виду, дав нескольким каплям упасть назад. Слишком быстро для тягучей смазки. На мгновение шокированный медовый взгляд встретился с моим, но почти сразу глаза нижнего закрылись и раздался громкий судорожный вздох.

Я любил эту его реакцию на настой для сэмры, правда, внутрь использовал его до сих пор только дважды. Забравшись на кровать, устроился меж разведённых ног и погладил быстро наливающийся член. Как же Эй боится этих игр, но как же от них возбуждается! Окунув палец теперь уже в смазку, быстро ввёл его в анус мальчика, слегка смазывая изнутри и расслабляя мышцы. Самую малость, чтобы дилдо легче прошло. А потом убрал палец, тут же заменив его игрушкой. Резко. Та вошла до конца, плотно закрепившись в теле.

Мгновение, и первый вскрик взрезал тишину, бёдра нижнего дёрнулись, но я жёстко сомкнул пальцы вокруг члена, потянув на себя, фиксируя, а сам надавил на основание дилдо и несколько раз резко нажал, тряся, вызывая вибрацию. Эю оставалось лишь выть в голос, боясь двинуться. Напряжённое тело покрылось капельками пота.

— Господиииин…

— Да, мой хороший?

— Господииин, пожалуйста!

— «Пожалуйста» что, мальчик?

— Жжётся…

Я знаю, знаю. И тебе это нравится, Эй. Но пора подбавить ощущений. Подтянувшись выше, впился поцелуем в приоткрытые губы, лишая возможности вздохнуть, да ещё и рукой горло придавил, прижался пахом, потёрся о твёрдый, подрагивающий член. Мальчик застонал. Когда я оторвался от него, лицо Эя покраснело, а сам он жадно задышал, восстанавливая нехватку воздуха. Припухшие губы манили снова их занять, чем-то более существенным.

Теперь пришла очередь ног, и вот уже Эй распят, растянут на кровати, почти полностью лишён возможности двигаться. Можно продолжать.

Снова я нависаю над лицом нижнего, а он покорно раскрывает рот и принимает напряжённую плоть. Розовые губы плотно обхватывают, скользят по нежной коже, глаза прикрыты. Наше любимое развлечение. Лицо Эя периодически краснеет, он задыхается, но я крепко держу за волосы, не позволяя даже дёрнуть головой, замираю на долгие секунды — так глубоко, как только могу, ощущая горловые спазмы, наслаждаясь.

Почувствовав, что близок к оргазму, заставил себя выскользнуть из покорного рта, замер, пытаясь успокоиться. Ещё не время. Отклонился чуть назад, проверил — Эй по-прежнему возбуждён, член пульсирует под пальцами. Я улыбнулся, скользнул вдоль тела вниз и уселся на его бёдра так, чтобы твёрдая плоть пришлась чётко между половинками. Дотянувшись до смазки, окунул сразу два пальца и завёл руку за спину, чуть выгнувшись.

Забавно было наблюдать, как вновь распахиваются глаза мальчика, как в них разливается шок по мере осознания моих намерений. Приоткрытый рот, то и дело мелькающий по губам язык. А я вставил в себя второй палец и прикусил губу. Непривычные, вернее, давно забытые ощущения. И желание вспомнить и понять, как отреагирует на вторжение это тело? На Земле, помнится, Вере нравилось ощущение крепкого члена внутри. Не важно, где именно — любой секс приятен, если партнёр подходящий и умелый. Вот и хотелось попробовать, с Эем. Почему нет? Это ли не проявление высшего доверия?

— Господин?!

Когда я нанёс смазку на его член, Эй не выдержал. И вопрос в глазах, огромными буквами.

— Да. Ты против?

— Нет, но… вы же… как же…

— Я так хочу, Эй. С тобой.

И я медленно насадился на довольно крупную плоть. Боги… Эя оказалось слишком много. А я, идиот, ещё и подушку подложил! Замер, пытаясь привыкнуть к распирающему чувству и острой пульсирующей боли, отдающейся где-то в позвоночнике, заставляя напрягшееся тело потихоньку расслабиться. Эй чуть шевельнулся, тут же усилив ощущения, и я сдавленно зашипел:

— Замрисс!

Тело подо мной послушно закаменело, а от нижнего пришла волна тревоги. Да, тут я несколько поторопился, как-то не учёл, что для непривычного зада далеко не средние размеры моего мальчика окажутся непростым испытанием. Ох, что же он тогда чувствует, когда я развлекаюсь с поистине монструозными игрушками?! Впрочем, я точно знаю — ему-то это нравится.

Спустя несколько секунд неприятные ощущения почти прошли — высокая регенерация имеет множество неоспоримых плюсов. Я осторожно качнулся на пробу, потом смелее, ещё, а затем отдался нахлынувшему наслаждению, когда получилось найти нужный угол наклона. Пальцы сомкнулись на собственном члене, добавляя удовольствия. Дааа… Оно того стоит! Эй по-прежнему не шевелился, лицо порозовело от напряжения, губы закушены, а в эмоциях такой шторм… Но, безусловно, приятный для меня. Шок, удивление… и безумное наслаждение от тесного жара, ласкающего член.

И пусть член нижнего сейчас находился глубоко во мне, даря иное, чем обычно, удовольствие, но трахал по-прежнему я его, а не наоборот, как могло показаться. Кульминация наступила быстро. Я задвигался резче, агрессивнее, дёргая собственный член и ускоряя развязку, чувствуя, что Эй тоже держится из последних сил. Ждёт. Умница. И когда напряжение выплеснуло одновременно тёплыми каплями на живот и ослепительной вспышкой перед глазами, просипел:

— Кончай, мальчик!

Вот тут он не выдержал, дёрнулся, выгнулся, входя в содрогающееся от оргазма тело до упора, громко застонав, а меня прошило новым спазмом удовольствия. Позволив себе слабость, обессиленно свалился на грудь тяжело дышащего любовника, прижавшись ухом к влажной коже на стыке шеи и плеча, слушая громкий и быстрый стук сердца. Через некоторое время, когда дыхание у обоих пришло в норму, приподнялся.

— Посмотри на меня, Эй.

Нижний повиновался. В тёплом медовом взгляде отражалось всё то, что я сейчас чувствовал в его эмоциях: нежность, обожание, потрясение. Я мягко провёл пальцами по скуле, поцеловал манящие губы, одновременно с тихим стоном снимаясь с опавшей плоти. Потом осторожно встал, опасаясь получить прострел при резком движении, но ничего, организм уже справился с последствиями. Под очередной стон вытащил из мальчика уже ненужное дилдо, убрал подушку. Быстро расстегнул наручи и поножи, растёр холодные конечности и сел на край кровати, взяв ладонь Эя обеими руками. Сейчас.

— Эй, мальчик мой, я хочу с тобой поговорить.

Расслабленность нижнего как ветром сдуло, а внутри нарастало напряжение. Он снова боялся. Хватит, пора уже всё прояснить.