Глава 45

Следующие сутки они нас не трогали. Не таскали, не допрашивали, не угрожали. Только два раза заходили — кидали нам еду в одноразовых контейнерах, как зверям в клетке, и уходили, даже не глядя в глаза. Может, чтобы мы сами всё додумали.

В этой каюте была всего одна кровать — узкая, жёсткая, с тонким одеялом, от которого толку было чуть меньше, чем от стены между нами и теми, кто сейчас решал, куда нас продать. Я сначала пыталась устроиться на самом краешке, едва касаясь его плеча локтем. Но через время равно оказалась на его груди — иначе тут было никак.

Он не пошевелился даже. Только один раз склонился ко мне ближе, и я услышала его хриплый шёпот над самым ухом:

— И правильно, что так. Они наверняка нас через камеру палят. Им нужно видеть, что мы пара. Чтобы не вздумали тебя «поодиночке» проверить. Поняла?

Я кивнула, спрятав лицо у него под подбородком. Сердце у него билось ровно, но дыхание всё равно было чуть рваным — так дышит человек, который не спит по-настоящему, даже если глаза закрыты.

— Удобно? — буркнул он, поглаживая меня большим пальцем по спине, так лениво, что это успокаивало больше любых слов.

— Не жалуюсь, — пробормотала я глухо.

— Вот и умница. Спи. Видимость — тоже оружие, Света.

И я прижалась ещё ближе — не потому что надо, а потому что хотела. Потому что только так этот холодный, чужой корабль хотя бы ненадолго переставал казаться чёртовым гробом.

Мы проснулись почти одновременно — я вывернулась из-под Ферана, он только хрипло выдохнул и сразу поднялся, будто не спал вовсе. Еду принесли без лишних слов, холодную, но мы всё равно проглотили её почти молча — уже привыкли к этой липкой тишине.

А потом за дверью раздались шаги — тяжелые, не торопливые. Надзиратель — или кто он там был — зашёл в каюту, даже не постучав. Глаза у него скользнули по мне, по Ферану — оценивающе, мерзко.

— Пошли. В душ. А то от вас уже, наверное, вонь пойдёт, — ухмыльнулся он, словно придумал себе мелкую подлость и смаковал её заранее.

Мы пошли за ним молча, не оглядываясь. Коридоры были всё такие же гулкие, где чужие шаги отдаются в рёбрах корабля, как хриплое эхо. Нас завели в душевую — обычный металлический бокс с тусклой лампой и грубыми сливами под ногами. Один кран с водой, пара крючков и всё.

— На. — Он кинул нам одно полотенце. — На двоих хватит. Двадцать минут. Не засрите тут всё.

Он не уходил сразу. Застыл в проёме двери, скалясь гадко. Я уставилась на его ухмылку и ничего не поняла.

Феран шагнул вперёд, глухо бросил:

— Может выйдешь?

Тот только хмыкнул и захлопнул за собой дверь, но даже не стал скрывать камеры над дверным проёмом. И это мерзкое красное окошко мигнуло ровно тогда, когда я осталась стоять посреди этого холодного металла с одним полотенцем в руках.

— Двадцать минут, — пробормотала я, не понимая. — Разве это не много… для того чтобы просто помыться?

Феран стоял чуть в стороне, облокотившись о стену, усталый, но злой.

— Они хотят увидеть, как мы трахаемся, — сказал он глухо, почти без эмоций.

Я замерла. Почувствовала, как по позвоночнику скользит ледяная дрожь.

— В каком смысле? — Я сглотнула, даже не узнав свой голос.

Он кивнул, не отрываясь от камеры. Сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— В буквальном. Им шоу нужно. Хотят убедиться, что мы пара. В стрессовой ситуации обычно так и поступают.

Я выдохнула и отступила на шаг, сжимая полотенце, будто это был щит.

— Я не хочу.

Он перевёл на меня взгляд — и в нём не было ни капли обиды или требовательной злобы. Только эта его сдержанная ярость — но направленная явно не на меня.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже не хочу.

Мы всё ещё стояли друг напротив друга, сжимая в руках это жалкое одно полотенце. Красный огонёк камеры мигал в углу, будто чужой глаз шептал: «Давай, покажи, что ты стоишь моих денег».

Феран оттолкнулся от стены и подошёл ко мне. Его шаги были тяжёлые, но медленные, а взгляд — не тот колючий, каким он мог быть обычно. В этот момент он весь стал только одной крепкой рукой, что легла мне на талию, обняла так, будто пыталась скрыть моё дрожащее дыхание.

— Всё будет хорошо, маленькая, — сказал он громко, чётко, глядя куда-то поверх моей головы — туда, где горела мерзкая лампочка камеры. — Просто расслабься. Это поможет тебе снять стресс. Ты же знаешь, что я люблю тебя и никогда не обижу.

Я вздрогнула от этих слов — не потому что поверила, что он любит меня так, как это хотят они там, за монитором. А потому что поняла: он спасает меня этой фразой. Закрывает меня ею.

Он склонился ко мне, его ладонь легла мне на затылок — осторожно, будто я была хрупкой. Его губы коснулись моих — мягко, несмело. Короткий поцелуй, в котором не было чужой жадности. Только его странное «я с тобой».

Я едва успела выдохнуть, как он обнял меня крепче, прижимая к своей груди. Его губы нашли моё ухо. Шёпот был горячим, тихим, но отчётливым, даже когда вода где-то капала за нашими спинами.

— Нам надо просто сыграть, — сказал он. — Этого одного раза хватит, слышишь? Я буду нежным. Мне жаль, что всё вот так, Света.

Я кивнула — быстро, чувствуя, как горло перехватывает то ли от стыда, то ли от злости на весь этот корабль. На этих ублюдков за стеной.

— Ладно, — выдохнула я. — Я понимаю.

Он отстранился лишь на секунду — взглянул мне в глаза, точно проверяя, не дрогну ли я. А потом снова накрыл мои губы своими. На этот раз я не отстранилась. Я сама впустила его дыхание, позволила поцелую вытянуть из меня весь этот яд — тревогу, страх, глухую ярость.

Я цеплялась за его плечи, чувствуя, как каждый мягкий захват губами был не сценой для этих крыс за монитором — а нашей маленькой защитой. Нашим «мы ещё живы».

Я закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом поцелуе — долгом, медленном сначала, но с каждым движением его губ по моим всё глубже. Его ладонь скользнула вверх по моей спине, горячая даже сквозь сырость воздуха и холодный металл стен. Я почувствовала, как его пальцы осторожно сжали мою шею, не больно.

Я выдохнула ему в губы, и всё то напряжение, что жгло меня изнутри, вдруг сорвалось. В животе разлилась волна — настоящая, плотная, не ложная. Он сразу это почувствовал. Его язык пробрался глубже, он поймал мой стон, будто запер его в своей груди. Его пальцы сжались жаднее — на талии, прошлись по рёбрам, в изгибе бедра.

Он стал целовать меня так, будто хотел стереть эту мерзкую камеру над нами. С каждым прикосновением он будто говорил, что с ним я в безопасности.

Его ладони ловко, но не грубо, стянули с меня всё, что ещё было на мне. Я только тихо охнула, когда холод металла коснулся моей спины, но его руки тут же прижали меня к нему — горячие, сильные. Он подхватил меня за бёдра и поднял на руки так, что я инстинктивно обвила его ногами. Спина стукнулась о стену.

Над нами капала ледяная вода — с поломанного распылителя душа. Она стекала по моей коже, по его груди, по нашим сплетённым пальцам. Он провёл губами от уголка моих губ вниз, по горлу, обжёг дыханием ключицу. Один его палец лениво провёл по моему боку, будто проверяя мою реакцию.

— Все хорошо, детка… — пробормотал он, цепляя зубами мою шею. Его голос был низкий, глухой, но в нём не было насмешки — только тихая злость на мир за эту грязную клетку. — Я с тобой.

Он ещё сильнее прижался ко мне — так плотно, что капли воды, стекающие по нашим животам, казались горячими, хотя были ледяными. Его рука жадно сжала мою грудь, пальцы крепко обхватили кожу так, что от этого я только сильнее выгнулась к нему, отдаваясь этой жадности без остатка.

Он поднял голову, поймал мой взгляд — в этих чёртовых серых глазах не осталось ни намёка на игру. Только чистая, рваная страсть и злость на всё, что нас окружало.

Его губы накрыли мои — уже не мягко, а жадно, резко. Он целовал меня так, будто пытался прогнать страх, выбить остаток стыда, сжечь всё чужое. Я сама раскрылась для него — язык к языку, дыхание смешалось с его глухим рычанием.

В этот миг я почувствовала его член — твёрдый, тяжёлый, нетерпеливый — он упирался точно туда, где внутри уже горело от этой воды и его горячих прикосновений.

Я не сказала ни слова — просто всхлипнула в его рот, когда он подался вперёд. Тугим, глубоким движением он вошёл в меня полностью, разом. Вырвал из меня стон — такой громкий, что он ударился о металл душевой и отозвался эхом, которое, наверное, слышали те ублюдки за монитором.

Моя голова откинулась назад, стукнулась о холодную стену. Поцелуй оборвался — но только потому, что я уже не могла дышать ровно. Ладони сжались на его плечах, ногти скользнули по мокрой коже.

А он двигался — медленно, но так, что каждая новая волна прорывалась сквозь меня горячим, сладким огнём. Его бедра мощно прижимались к моим, вода стекала по нашим телам, по швам мышц, по моим дрожащим ногам, обхватившим его ещё крепче.

Я больше не слышала их за дверью. Я слышала только нас. Только наш глухой стон, дыхание, его низкий шёпот у самого уха.

И это было настоящим — хотя бы на один миг.

Он двигался внутри меня медленно сначала, будто хотел растянуть этот миг, сделать его не грязным шоу, а чем-то только нашим. Но я чувствовала, как под его ладонями дрожат мои бёдра, как его дыхание рвётся вместе с моим.

Каждый толчок отзывался сладкой, горячей болью под рёбрами, и я сама подалась ему навстречу — ловила эти рваные волны удовольствия, будто хотела ими смыть всё, что нас заперло в этой стальной клетке.

— Давай, маленькая… — выдохнул он мне в ухо — хрипло, низко, так, что по коже пробежала дрожь ещё сильнее. Его рука сжала моё бедро, вторая ладонь вцепилась в мои волосы, не давая мне отвернуться.

Я хотела сказать хоть что-то, но успела только выдохнуть его имя, и в этот миг он рванулся глубже — и кончил. Горячо, резко, так что я сама разорвалась на кусочки от накрывшего оргазма вместе с ним. Мой стон прокатился по стенам душевой, слился с его сдержанным рычанием. И этот момент, короткий и обжигающий, был только наш — даже под их камерой.

Мы застыли так на пару ударов сердца — он прижимался лбом к моему плечу, тяжело дышал, держал меня так крепко, будто хотел заякорить нас здесь, в этом тепле, пусть даже на минуту.

А потом он осторожно опустил меня, помог опереться о стену — мои ноги подгибались, но я стояла. Он обнял меня за талию, включил воду — и стал смывать с меня следы нашей близости. Его ладони были нежными — не спешили, не шарили по-хищному. Он мыл меня так, будто это было важнее слов.

— Всё хорошо, — только сказал он тихо, смывая следы их мерзкой игры и нашу общую правду.

Когда он закончил с моим телом, он быстро облил себя, провёл ладонями по шее и плечам, смыл кровь из рассечённой царапины у себя на боку.

Он выдернул полотенце из крюка и первым делом вытер меня — укутал, как мог, хоть оно и было крошечным. Я уже держала одежду в руках, пока он растирал свою мокрую кожу, бросил полотенце и торопливо натянул прямо на мокрое тело.

И пока я застёгивала комбинезон дрожащими пальцами, он стоял спиной к камере, закрывая меня, будто всё ещё мог спрятать хоть что-то от их гнилых глаз.

Дверь душевой отъехала с хриплым шипением. Мы едва успели натянуть остатки одежды и спрятать наши взгляды друг в друге, как в проёме возник тот самый ублюдок, что притащил нас сюда.

Он обвёл нас глазами — и его улыбка была такой гадкой, что внутри всё сжалось.

— Ну она тебе досталась горячая, — протянул он, глядя мне прямо в лицо, будто смаковал мои недавние стоны. — Так сладко стонешь, девочка. Мы там все передёрнули с удовольствием.

У меня внутри всё сгорело от одной этой фразы — сердце стукнуло так больно, что я только дёрнулась, но Феран тут же прижал меня к себе. Его рука сжала моё бедро сквозь ткань, другая легла мне на затылок — и я знала: он сейчас сдерживает не меня, а самого себя.

— Можно мы вернёмся в камеру? — сказал он хрипло, глядя прямо в глаза этому хмырю так, что мне хотелось, чтобы взгляд мог убивать.

— Можно, — ухмыльнулся тот, почти певуче. — Насмотрелись, хватит. Пошли.

Мы шли молча, шаг в шаг. Я слышала, как у Ферана едва заметно сбивается дыхание — его злость была острым ножом, который он прятал только потому, что нас разделяло от них слишком мало дверей.

В камере он едва дождался, когда за нами закроется дверь. Сразу прижал меня к себе обеими руками, так сильно, что я почти утонула лицом у него на груди.

— Прости, — выдохнул он мне в макушку, горячо, глухо. — Чёрт побери, Света, прости меня за это. Я…

Я хотела что-то сказать, но слова застряли между нашими лбами. Он отстранился на полшага, посмотрел мне прямо в глаза — в этих серых зрачках было всё: злость, тревога, вина, которую он на себя нахрапом взвалил.

Я хотела выдохнуть: «Это не твоя вина», но не успела. Мой взгляд скользнул вниз — на его губы, чуть опухшие после душевой, влажные от нашего рваного поцелуя под водой. Я сама не поняла, как это случилось.

Просто дыхание вырвалось из меня рвано — и вот мы уже снова целуемся. Ещё более жадно, чем там, под струёй. Наши губы сталкиваются в каком-то отчаянном порыве, зубы цепляются за нижнюю губу, язык жадно скользит внутрь. Его рука снова на моей шее, другая сжимает меня за поясницу — так, что я вжималась в него до дрожи.

Нам плевать, что нас всё ещё могут смотреть. Пусть смотрят.

Я не помню, как мы оказались на этой узкой койке. Просто в какой-то момент он тяжело опустил меня на матрас, а сам лёг сверху, прижимая меня горячим, тяжёлым телом так плотно, что холод стен больше не мог ко мне подступиться.

Его ладони скользили по моим бёдрам, медленно, настойчиво. Пальцы дрожали чуть-чуть — не от страха, а от того, как сильно он себя сдерживал. Он проводил ими по моей талии, по изгибу живота, поднимал рубашку чуть выше, но не торопился срывать с меня всё сразу.

Я закрыла глаза — губы всё ещё горели от его поцелуев. Сердце грохотало в висках. И вдруг он отстранился, опёрся лбом о моё ухо, так близко, что его дыхание обжигало кожу.

— Нам надо остановиться, — хрипло выдохнул он. — Ты будешь жалеть об этом, когда нас вытащат. Света…

Я едва выдохнула смех, но он застрял в горле. Открыла глаза и уставилась в его лицо. Глаза у него были мутные от желания и злости к самому себе.

— А ты… — Я сглотнула, ладонь дрожащая легла ему на щёку. — Ты будешь жалеть?

Он посмотрел на меня так, что внутри всё рухнуло.

— Нет. Ни секунды, — выдохнул он.

И прежде чем я успела придумать что-то умное, он снова накрыл мои губы своими — резко, жадно, так, будто этот поцелуй мог выжечь нас обоих.

Он оторвался всего на миг — взгляд цепкий, тяжёлый. Его руки уже стягивали с меня брюки и бельё — не торопясь, но и не давая мне ни шанса передумать.

— Ты уверена? — выдохнул он, почти рыча у моего уха. Пальцы горячие на моей коже.

Я провела ладонью по его спине, вцепилась в неё так, что ногти оставили бы следы, и выдохнула прямо в его губы:

— Да.

Он не сказал больше ни слова. Он просто взял меня — ровно так, как я просила. Его движения были резкими, но в них не было зверства — только та рваная жадность, что рождалась не от похоти, а от злости ко всему, что нас заперло тут.

Он вошёл в меня глубоко, одним твёрдым толчком, и вырвал из моей груди короткий вскрик, который он тут же перехватил губами. Целовал так, будто хотел запереть в себе всё моё дрожащее дыхание. Руки жадно сжимали мои бёдра, он держал меня так крепко, что я даже не пыталась вырваться — я и не хотела.

С каждым движением я чувствовала, как эта тупая тревога, страх, мерзкий привкус их камер и грязных глаз за стеной выгорает где-то между нашими телами. Толчки были сильными, плотными, он буквально вбивался в меня снова и снова, глухо рыча мне в ухо что-то неразборчивое — но я понимала смысл: «Ты здесь. Ты со мной. Ты не их.»

Я цеплялась за его спину, царапала плечи, ловила губами его шепот. И где-то внутри, когда очередная волна удовольствия накрыла меня так, что я задохнулась от собственного стона, меня вдруг пронзала эта странная, колкая мысль:

Секс действительно помогает от стресса.

И я ухмыльнулась — прямо в его губы, пока он продолжал рваться в меня жадными толчками, всё глубже, всё сильнее.

После того, как всё стихло — стук сердец, наша тяжёлая жадность, он помог мне одеться. Его пальцы были тёплыми, осторожными: он натянул на меня брюки, застегнул молнию, провёл ладонью по моему боку, будто хотел забрать обратно всё, что только что случилось между нами.

Он сам быстро поправил свою одежду — рубашка съехала на одно плечо, волосы были растрёпаны. Но ему было плевать. Он снова притянул меня к себе и буквально усадил на колени, обняв за талию так крепко, что я почувствовала, как под его рукой у меня в животе всё дрогнуло.

— Ты ведь не против? — спросил он тихо. Его губы скользнули к моему уху, обожгли дыханием. Я только кивнула и устроилась поудобнее. Он коротко хмыкнул — в этом звуке не было ни капли издёвки, только странная теплая ухмылка.

— Ну всё, Света. Теперь ты и правда моя, — выдохнул он и чмокнул меня в щёку так быстро, что я даже не успела улыбнуться. — Знаешь, я понимаю, почему Арен так тебя любит.

— Что? — я замерла. Но он уже продолжал, наклонившись ближе, будто подкидывал раскалённые угли прямо мне под рёбра.

— Ты умная. Красивая. Весёлая. — Его рука легла на моё бедро, погладила под резинкой брюк. — А теперь я ещё знаю, какая ты вкусная… Отзывчивая…

Я уткнулась лбом ему в ключицу, не в силах сказать хоть слово. Он рассмеялся низко, беззлобно, и провёл пальцами по моему позвоночнику.

— Ты оттолкнёшь меня, когда они тебя спасут? — спросил он так буднично, будто спрашивал, хочу ли я ещё чай.

— Ты так уверен, что они нас спасут? — выдохнула я, не поднимая глаз.

Феран наклонился, ткнулся носом в мои волосы и усмехнулся.

— О, Света… Один влюблённый мужчина может свернуть горы. А у тебя их там — пять.

— Пять? — Я отстранилась, вскинула голову. Он смотрел на меня снизу вверх, с этим своим ленивым, злым прищуром.

— Ммм, девочка… Ты и правда не поняла? — Его пальцы остановились на моём боку, чуть сильнее сжали кожу. — Сарх избегает тебя, потому что боится не пережить потерю своей любви второй раз. Когда тебя придётся отдать. Но я уже и в этом не уверен. Они столько времени потратили пытаясь найти способ тебя не отдавать… Думаю только из-за их поисков тебя и нашли. Сарх так бледнеет, когда разговор заходит о том, что ты покинешь судно.

Я выдохнула — этот воздух был горячим, почти жгучим в горле.

— А Кейр? — хрипло спросила я.

Феран хмыкнул, почти по-отцовски, но я знала, что это просто он прячет улыбку.

— Кейр? Он просто думает, что тебе не нравится. Что ты боишься его. Поэтому оберегает тебя на расстоянии. Зверь, который не кусает свою девочку, если она дрожит.

Я смотрела в его глаза, а внутри всё кувыркалось — огонь, ледяные иглы, смех. Но сказать я не могла ничего. Только рвано выдохнула:

— Ты… Ты и правда не врёшь?..

Он коснулся кончиком носа моего виска и шепнул, уткнувшись губами мне в висок:

— Да, глупая малышка. Ты и правда не знала.

Я всё ещё смотрела на него, слова застряли где-то в горле, а сердце грохотало так громко, что казалось — слышно даже за стенами этой железной коробки.

Он чуть опустил взгляд, провёл пальцем по моему подбородку и мягко, почти медленно поцеловал меня в губы — не так жадно, как раньше. На этот раз в этом поцелуе не было злости, не было их камеры, не было чужой грязи. Только мы двое, так странно, так правильно.

Он отстранился всего на пару сантиметров, его лоб всё ещё касался моего. Губы тёплые, дыхание чуть сбивчивое — я почти слышала, как он подбирает слова.

— Ты… — он хрипло усмехнулся, будто сам не верил, что говорит это. — Ты меня примешь? Своим шестым фанатом?

Я чуть моргнула — от этих слов у меня внутри всё перевернулось.

— Шестым?..

— Ну да, — буркнул он и скользнул ладонью по моим волосам, отбрасывая мокрую прядь за ухо. — Мы могли бы быть просто друзьями до похищения. Даже после того чёртового душа — могли. Но не после этой койки. Не после того, как ты смотрела на меня вот так…

Он ткнул пальцем себе в грудь, прямо туда, где я сейчас чувствовала его сердце — ровное, тяжёлое, упрямое.

— Если ты захочешь, конечно и если Арен меня не прибьет, что весьма вероятно. Но я не буду делать вид, что это ничего не значит.

Я не знала, что ответить. Просто уткнулась лбом ему в щёку, чувствуя, как уголки моих губ дрогнули.

— Глупый ты, Фер. Шестой фанат, значит…

Он тихо усмехнулся, чуть обнял меня за поясницу, так плотно, что воздух между нами кончился.

— Ну так что? Примешь? — пробормотал он прямо у моего уха, горячо. — Я не буду сладко шептать, как Рей. Но если ты скажешь «да» — я вырву себе место рядом с ними. С тобой.