Глава 2. Попав в чужое тело, старайся вести себя естественно!

Я был уверен, что больше никогда не смогу открыть глаза. Но я их открыл. Открыл и увидел потолок с лепниной по краям. Белый, ровный, без единой трещинки. Таких идеальных, образцово-показательных потолков не встретишь в обычных больницах, разве что в какой-то дорогущей супер-частной клинике.

Взгляд скользнул ниже, на резной деревянный карниз, с которого свисали кремовые шторы, плотно закрывающие окно. Стены тоже были кремового цвета, с белым орнаментом, отдалённо напоминающим французскую геральдическую лилию.

— Дора, милая, слава Господу, ты очнулась! — оглушительно воскликнула худощавая женщина лет пятидесяти в забавном чепце, похожем на шапочку для душа, и в платье, которое носили столетия два-три назад.

Я огляделся. В помпезной комнате не было никого, кроме меня и этой дамочки.

В недоумении я перевел взгляд на женщину. «Какая к черту Дора?», хотел спросить я, но живот внезапно свело от резкой боли.

— Че за…

Голос. Что с моим голосом? Почему он такой женственный и тонкий? Из меня что, сделали евнуха?

В голове забегали пугающие мысли. Арсен привез меня в это странное заведение, где из меня сделали недомужика, лишив самого ценного. И все из-за этой дуры Ирэн, будь она неладна!

Живот снова прихватило, и я застонал.

— Милая, что болит? Скажи маме, — забеспокоилась тетка, чуть ли не упав на кровать передо мной.

— Вы меня не только кастрировали, но еще и отравили?! — взвизгнул я. Натурально так взвизгнул, как истеричка.

Тетка вытаращила на меня свои бледно-голубые глаза.

— Дора, что ты такое говоришь?

— Ты кто вообще такая? Сиделка моя? Арсен велел присматривать за мной, чтоб я не сбежал? — Я откинул в сторону одеяло. — Может, вы и подрезали меня, но мужская сила все еще при мне, и одна тетка меня не…

Я запнулся, увидев длинный белый подол ночнушки и свои ноги. Тоненькие, ровные ножки с маленькими изящными ступнями.

Это были, несомненно, женские ноги. И, кажется, они принадлежали мне. Или все же не мне?

Нахмурившись, я дал мозгу команду пошевелить пальцами правой ноги. И эти мелкие пальцы пошевелились.

Зараза!

— Да чтоб я сдох… — пробормотал я на выдохе.

— Дора… — осторожно произнесла совсем офигевшая тетка. Она смотрела на меня и, черт возьми, обращалась ко мне. Потому что, по ее мнению, я был Дорой, мать твою!

Вместо того, чтобы рявкнуть на эту дурочку, — мне этого ой как хотелось, — я медленно встал с кровати. Тело ощущалось по-другому. Оно было легче, меньше и почему-то плохо меня слушалось.

Шатаясь, я подошёл к напольному зеркалу, такому же помпезному, как и вся комната.

— Ядрена вошь!

Из зеркала на меня смотрела женщина. Вернее, девушка. Совсем юная, лет восемнадцати, в длинной белой ночнушке с кружевным воротником. Глаза большущие, светло-голубые, лицо премиленькое, волосы цвета зрелой пшеницы. Красивая, но болезненная. И почему-то делает всё то же, что и я: хмурится, скалится и показывает язык, синхронно передразнивая меня.

Или же…

— Вы что, из меня бабу сделали?! — заорал я, хватаясь за голову.

Увы, девушка в отражении тоже в панике схватилась за голову. Да как так-то?!

От моего крика тетка вздрогнула и завалилась на постель, прижав ладонь к кружевному лифу цветастого платья. У них тут что, больница-маскарад?

— Господи, помилуй… — прошептала она, а затем перекрестилась.

— Да уж, помилуй, — пробормотал я, глядя на себя в зеркало.

Медленно ощупал выпирающую грудь, затем точеную талию, бедра…

Сознание словно молнией резануло. Схватившись за подол, я задрал его вверх и принялся ощупывать промежность.

Столько матерных слов я не выдавал с тех пор, как пару лет назад поехал за товаром в Мурманск, где нарвался на банду цыган. Я был один, а их было тринадцать. Чёртова цыганская дюжина. Тогда мои сильные ноги спасли мою шкуру…

Закончив ругаться, я повернулся к валяющейся на постели полуобморочной и, все еще держа подол задранным, заорал:

— Где???

— Ч-ч-что? — заикаясь, пролепетала женщина.

— Моё добро! Вы вместе с бубенцами мне и банан отхреначили?!

— Б-банан?

Закатив глаза к потолку, я чётко назвал то, что искал. Без всяких экивоков. Прямо, по делу и как оно есть. Своими словами короче.

Глаза у тётки еще больше вытаращились и стали похожи на шарики от пинг-понга.

— Дора, милая, что с тобой? Это ведь не ты, да? — в ужасе прошептала женщина. — Ты не моя девочка. Ты — демон?..

— Да пошла ты! — в сердцах бросил я и уверенно зашагал к двери, которую открыл с ноги.

Пробежал босиком по коридору, вдоль стен которого горели свечи в серебряных канделябрах, сбежал по лестнице вниз и вылетел из этого пошлого заведения на свежий воздух.

Лучи полуденного солнца мазнули по лицу приятной теплотой. Вокруг меня простирался зелёный сад, вдоль которого тянулась аккуратная дорожка к кованным воротам.

— Это что ещё за Петергоф? — пробормотал я, оглядываясь.

Перевел взгляд на свою щуплую ладонь и, словив легкий приступ надежды, с силой ущипнул нежную кожу.

Было больно. На том месте, что я изрядно щипал, даже остался красный след.

— Значит, не сон, — разочарованно пробормотал я, плюхнувшись на землю и широко раздвинув ноги. — Да что это за нафиг? Сколько я тут пролежал, что они сделали из меня полноценную девчонку?! Как такое вообще возможно?

— Мадемуазель, вам нужна помощь?

Я поднял голову и увидел возвышающегося надо мной дедка. Седенький, сгорбленный, с корзинкой садовых инструментов в руке.

— Нужна, дед. Капец как нужна!

Немного удивившись моей речи, дедок спросил:

— Чем я могу вам помочь?

Я задрал подол ночнушки, обнажая белоснежные панталоны. Указав на свою промежность, сказал:

— Найди мое хозяйство! Или хотя бы того, кто искалечил меня! Кто эти черти, что лишили меня самого дорогого — моих *непечатное выражение нехорошего содержания* и моего *тоже непечатное выражение весьма вульгарного содержания*?! Эти твари мне даже цвет глаз поменяли! И размер ноги! И рост... Ах ты ж, *снова непечатное выражение ну очень дурного содержания*. Слышь, дед? На фига всё это, а?!

Глаза дедка стали точно такими же, как у той тётки — круглыми-круглыми.

— Мадемуазель Дора, что с вами? — ахнул он.

Тяжело вздохнув, я поднялся на свои две палки, которые с трудом можно было назвать ногами, отряхнул подол ночнушки, к которому уже успела прилипнуть дорожная пыль, и устало сказал:

— Дед, слушай: я — мужик. Всегда был мужиком, понимаешь? Потом получил из-за бабы в живот ножом, очнулся и… и стал бабой! Абсурд, согласен. Думал, сон, но ничего подобного! Больно мне, дед, понимаешь? — Вытянув перед его носом руку, я снова ущипнул себя.

Дед вконец ошалел от моего короткого монолога. Уронил корзину с инструментами и начал быстро креститься, бормоча что-то себе под нос.

Ну вот, и этот туда же. Это что, не только клиника, но еще и секта?

— Ох, моя бедная сестренка! — ручейком прозвенел женский голосок позади меня. На плечо легла лёгкая и изящная ладошка.

Я обернулся и встретился взглядом с глазами цвета пыли. Хотя нет, цвета золы.

— Не обращайте на нее внимание, месье Дюбуа, — проворковала девушка. Она тоже была блондинкой, но гораздо миниатюрнее и походила на куколку. Улыбалась так мило, что растаяло бы любое ледяное сердце, вот только глаза ее были будто от другого человека — мрачные, неприветливые, грязные. — Моя сестра больна разумом. Мачеха хочет послать за священником, полагая, что в Доре сидит злой дух, но я уверена, что она, бедняжка, сошла с ума. Думаю, отцу надо вызывать духовного доктора, чтобы он забрал ее в Сальпетриер.

Рассматривая странную девушку в одежде горничной, я принялся работать мозгами — слово «Сальпетриер» показалось мне знакомым. Где же я его слышал?

— Не трогай мою дочь!

Явление второе: те же и тетка, которую я увидел, когда очнулся.

Девушка повернула голову к тётке, но руки с моего плеча не убрала.

— Матушка, я хотела помочь Доре, — пролепетала девушка. Голос у нее был виноватый, но взгляд — уверенный и даже дерзкий. — Она сидела на земле и несла нелепицу.

Женщина тут же переменилась в лице. Тревога исчезла, уступив место чему-то другому, непонятному мне. Страху? Перед этой соплячкой? Да быть не может.

— Позовите батюшку, пожалуйста, — продолжила девушка. — Надо вернуть Дору в ее кровать, а вдвоем мы, боюсь, не справимся. Она буйная.

Тетка перевела взгляд на дедка, который, тварь такая, тут же закивал, подтверждая слова девчонки.

— Мадемуазель Доротея больна головой, она говорила ужасные слова, которые девушка ее возраста не должна знать.

Я не удержался от смешка. Ох, дед, слышал бы ты, как ругается Ирэн. Любой сапожник и алконавт обзавидовался бы.

Своим смешком я невольно привлек к себе три пары глаз. Очень неприятно смотрящих глаз.

И в этот самый миг я вспомнил, что такое Сальпетриер. Это, черт возьми, женская психушка!

Я нервно и шумно сглотнул.

Так, Костя, тут происходит какой-то дурдом. И, чтобы не попасть в настоящий дурдом, надо подыграть. А потом уже подумать, как отсюда выбраться. И что вообще делать дальше.

— Ой, сестрёнка! — проворковал я, глядя на девчонку рядом со мной. — Что случилось? Почему я оказалась здесь, да еще и в одной ночной сорочке?

Я обнял себя руками и изобразил стеснение. Даже жалобно похлопал глазками, как это делала Ирэн, когда что-то у меня выпрашивала.

Красивый ротик девчонки медленно приоткрылся от удивления.

— Дочка! — первой нашлась тетка. И с чего она вообще звала меня дочкой, а эта странная прислужка — сестрой? Ну точно секта какая-то, и дурдом в придачу.

— Ма-атушка, — протянул я слишком уж наиграно-радостно. Но тетка этого не поняла и крепко прижала меня к себе.

Девчонка отшатнулась от нас и скривила губки.

— Милая моя, ты стала собой! Счастье-то какое!

Ага, сча-а-астье!..

— Значит, мне не посылать за доктором Шульманом? — раздался хриплый мужской голос.

У входа в дом стоял мужчина лет шестидесяти, с наполовину седыми волосами, собранными в низкий, и пышными бакенбардами, полностью седыми. Одет он был под стать всем остальным — так, словно собрался на бал-маскарад.

Помахав письмом в руке, мужчина спустился по лестнице. К нему тут же подбежала девчонка и залепетала:

— Доре все же нужна помощь, папа́! Она несёт всякий бред. Я так волнуюсь за нее.

— Доротея в полном порядке, — громко произнесла тетка, продолжая прижимать меня к себе. — Да, она вела себя странно после того, как пришла в себя, но ведь она отравилась и лежала без сознания трое суток! Не мудрено, что у девочки ненадолго помутилось сознание.

Мужчина хмуро уставился на меня.

— Доротея, ты в своем уме?

Я кивнул, боясь сказать что-то не так.

— Чем докажешь?

Да без понятия, чем я тебе докажу. И что вообще тебе доказывать? Ох, мать твою за ногу, что вообще происходит? Где я?

Уняв мысленную истерику, которая вдруг начала разрастаться, я осторожно произнес:

— Мне жаль, что я вела себя неподобающе. Прошу простить меня великодушно. Моё сознание и правда помутилось из-за отравления. — Какого, на фиг, отравления? Такое впечатление, что я попал в девчачий стимулятор отношений!

Мужик хмыкнул и, бросив на девчонку быстрый взгляд, порвал письмо.

Тетка облегченно выдохнула.

— Поправляйся, Доротея, — бросил он и направился назад, к входной двери.

— Но папа́! — кинулась за ним девчонка.

— Что такое, Элла? — обернулся мужчина.

— Я все же считаю, что сестре нужна помощь доктора Шульмана, — с нажимом произнесла девчонка.

Мужчина растерянно замер на месте.

— Элла, я не вижу смысла в…

— Дитя мое, успокойся и порадуйся за чудесное выздоровление своей младшей сестры! — Откуда-то сверху разнесся голос, принадлежащий какой-то оперной диве.

Я поднял голову и еле сдержался от того, чтобы снова не начать материться. Потому что прямо с неба плавно спускалась дородная женщина с крыльями и волшебной палочкой в руках.

С крыльями! И с волшебной палочкой. И с неба, мать его! С неба! Толстая тетка! Вообще необъятная!

Что за нафиг?!

Если бы другая тетка не держала меня, я бы снова сел на землю от полного шока.

Тем временем толстая тетка ступила на землю и, улыбнувшись так, будто у нее свело нижнюю часть лица, обратилась к девчонке, которая так хотела упечь меня в психушку:

— Дорогая моя Золушка, как я рада тебя видеть!

Вот тут теткины объятия меня уже не спасли, и я всё же сел на землю с открытой варежкой.

Это что же получается, я попал в сказку про Золушку?!