Глава 3. Перепись населения и первый контракт

Утро началось с того, что Агафья разбудила Дениса пинком.

— Вставай, граф недорезанный. К тебе пришли.

Денис открыл глаза. В комнате пахло сыростью и плесенью, за окном — все так же серо, хоть солнца два. Он сел, потёр лицо. Тело болело, но привычно — мышцы адаптировались к физическому труду, которого в прошлой жизни у Дениса не было в принципе. В Москве его максимальная физическая нагрузка — дойти от парковки до офиса.

— Кто пришёл? — спросил он, натягивая сапоги.

— Гонец от Барятинских. — Агафья скривилась так, будто речь шла о крысе в супе. — Принес бумагу. Спрашивает, есть ли у тебя ответ.

— Уже? — Денис нахмурился. — Прошёл всего один день. С какого перепугу они так спешат?

— Хотят зафиксировать твою недееспособность. Если ты не ответишь на официальный запрос в течение трёх дней — Совет кланов сочтёт это признанием.

— Классика, — усмехнулся Денис. — Искусственное ускорение процедуры банкротства. Дави на дебитора, пока он не сломался.

Он спустился вниз.

Гонец стоял в прихожей — молодой парень в чистом камзоле с гербом Барятинских (щит, пронзённый копьём, и волчья голова). Держался нагло, с той особой наглостью младшей прислуги, которая чувствует за собой силу хозяина. Увидев Дениса, поморщился.

— Граф Ремезов, — сказал он, не кланяясь. — Князь Барятинский требует ответа. В течение трёх дней вы должны явиться в столичный магистрат для подтверждения вашего статуса. Либо прислать письменное заявление о признании долга и отказе от имущества.

— Требует? — переспросил Денис. — Какое интересное слово.

Он взял свиток, развернул. Бумага плотная, с водяными знаками. Текст витиеватый, с кучей формулировок, за которыми пряталось простое: «Сдайся, отброс, и убирайся в болото подыхать».

— Передай своему князю, — сказал Денис, сворачивая свиток, — что граф Ремезов Денис получает удовольствие от его письма и рассмотрит предложение в установленном порядке.

Гонец моргнул.

— Это все? Никакого ответа?

— Ответ будет. Через два дня. Лично.

— Лично? — Гонец усмехнулся. — Вы, ваше сиятельство, не можете покинуть пределы родовых земель. Печать отребья блокирует выезд. Это прописано в приговоре.

— Значит, найду способ, — пожал плечами Денис. — Иди. Скажи, что я готовлю ответ.

Гонец ушёл, бросив на прощание грязный взгляд. Агафья закрыла за ним дверь и повернулась к Денису.

— Ты идиот, граф. Какой ответ? У нас ни бумаги нормальной, ни печати, ни денег на гонца. К тому же ты правда не можешь выехать. Печать отребья — это не просто браслет. Это геопространственный блок. Ты даже до ближайшей деревни не дойдёшь, если захочешь.

— А если не захочу? — спросил Денис. — Если я не поеду, а приглашу их сюда?

— Они не приедут. Зачем Барятинским копыта в болоте марать? У них столичная резиденция с мраморными полами.

— Значит, сделаем так, чтобы они захотели приехать.

Денис налил себе кружку кислого морса, выпил залпом.

— Агафья, собирайся. Идем в деревню.

— Какую?

— Ближайшую. Которая должна моему роду.

Старуха вздохнула, достала откуда-то из-за печки толстую суковатую палку — то ли посох, то ли дубина — и молча направилась к выходу.

Деревня называлась Заозерье.

Денис ожидал убожества. Он получил убожество в квадрате.

Восемнадцать дворов, разбросанных вдоль грязной улицы. Крыши — соломенные, кое-где прохудившиеся. Заборы — из кривых жердей. Колодец один на всю деревню, и тот с пересохшей цепью.

Мужики, работавшие в поле (или на том, что здесь называлось полем — тощих полосках земли, выжатой до состояния пыли), при виде Дениса и Агафьи бросили лопаты. Женщины выглядывали из дверей. Дети — грязные, пузатые — замерли, как зверьки.

Настроение толпы Денис прочитал мгновенно: страх. Не уважение, не надежда. Именно страх. Смешанный с ненавистью.

— Денис Ремезов, — громко сказал он, останавливаясь посреди улицы. — Ваш законный граф. Пришел поговорить.

Из крайнего двора вышел мужик — широкоплечий, с окладистой бородой, в рваной рубахе. Походка — хозяйская. Очевидно, староста.

— Зачем пожаловал, граф? — спросил он хмуро. — Денег требовать? Так нету. Урожай в этом цикле — три колоска на поле. Сами с голоду пухнем.

— Денег не требую, — ответил Денис. — Как тебя зовут?

— Мирон. Мирон Холщевников. А тебе-то что?

— Мирон, — Денис кивнул. — У нас с тобой и со всей деревней есть один разговор. Вы должны моему роду оброк за два цикла. По закону я могу взыскать его через Совет кланов. Но я не буду этого делать.

Мужики переглянулись. Недоверие — плотное, как болотная жижа.

— Не будешь? — переспросил Мирон. — С чего такая милость?

— Не милость. Расчет. — Денис поднял руку, показывая клеймо отребья. — Вы видите, кто я. Отброс. Слабак без дара. Барятинские отжали у меня почти все. Через месяц они придут за имением. И за вами, кстати, тоже. Потому что долги Ремезовых перейдут к ним. И они уже не будут такими добрыми, как я.

Тишина. Слышно, как ветер шелестит соломой.

Мирон сплюнул.

— Барятинские и так нас скоро приберут. Чего ты нам предлагаешь, граф? Поменять одну сволочь на другую?

— Предлагаю не менять, — сказал Денис. — Предлагаю отменить долги. И подписать новый договор.

Он вытащил из-за пазухи лист бересты с текстом, писанным кровью пополам с чернилами.

«Договор между графом Ремезовым Денисом и крестьянским обществом деревни Заозерье».

Пункт первый: все прежние долги аннулируются.

Пункт второй: крестьяне получают в пользование землю бесплатно на срок один год.

Пункт третий: вместо денежного оброка — трудовая повинность. Два дня в неделю крестьяне работают на графа. На работах, которые граф укажет.

Пункт четвёртый: по истечении года — пересмотр условий. Если крестьяне недовольны — они уходят. Без штрафов. Без преследований. Свободный выход.

— Два дня в неделю? — Мирон взял бересту, повертел. — А что за работы?

— Пока не знаю, — честно ответил Денис. — Может, чинить дом. Может, чистить колодец. Может, собирать что-то на болоте. Работы будут безопасные. Никто вас не пошлёт в пасть к князю болот.

— А если откажемся?

— Тогда останетесь с долгами. И через месяц Барятинские придут к вам с другим договором. Я не знаю, что в нем будет. Но знаю, что они не станут спрашивать вашего согласия.

Денис замолчал, давая информацию улечься.

Агафья стояла за его спиной как статуя. Не вмешивалась. Молодец, понял Денис. Он специально взял её — чтобы крестьяне видели: у графа есть хоть один свидетель. И чтобы Агафья училась его стилю переговоров.

Мирон вернул бересту.

— Один год, говоришь? А потом — свободный выход?

— Даю слово.

— Слово отброса?

— Слово человека, который не хочет, чтобы ты подох с голоду, — жёстко ответил Денис. — Потому что если вы подохнете — мне некому будет работать. А мне нужно, чтобы вы работали. Мне нужно, чтобы вы жили и плодились. Это и есть моя выгода. Простая, как полено.

Крестьяне зашептались. Женщины переглядывались. Дети перестали бояться и начали подходить ближе — чужих в деревне не было, а тут какой-то городской граф, молодой, странный.

— А если Барятинские придут раньше? — спросил один из мужиков — поджарый, с хитрой физиономией. — Если завтра явятся и скажут: «Платите нам, а этого дурака слушать не моги»?

— Тогда вы им скажете: «У нас договор с графом Ремезовым». И покажете бересту. Барятинские — аристократы. Они чтят букву закона, потому что закон работает на них. Если они нарушат закон, растопчут договор — они потеряют лицо перед другими кланами. А для них лицо важнее, чем ваши двести серебряных.

Сказал он это уверенно. Хотя, конечно, блефовал. Барятинские могли растоптать закон, если бы им это было выгодно. Но Денис рассчитывал на их жадность: зачем пачкать руки ради жалкой деревни? Они придут за имением и болотом. Крестьяне — прицепом, бонусом. Им не принципиально, кто подписал бумажку.

— Ладно, — сказал Мирон после долгой паузы. — Дай подумать до завтра.

— Думайте, — кивнул Денис. — Но помните: три дня — и гонец Барятинских уедет с моим ответом. Если вы согласитесь, вы станете частью этого ответа. А если нет — я уеду один. И вернусь через месяц уже не я, а приставы Барятинских.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь реакции.

Агафья догнала его через сотню шагов.

— Хорошо сыграл, граф. — Голос старухи звучал уважительно, хотя и с ноткой яда. — Только ведь договор твой — фикция. На бересте, без печати магистрата. Ни один суд его не признает.

— Мне не нужен суд, — повторил Денис. — Мне нужно, чтобы крестьяне поверили, что у нас есть договор. Бумажка или береста — неважно. Важна их уверенность. Если они будут думать, что я их защищаю — они будут работать. А если будут работать — я смогу защитить.

— Кругозамкнутый довод, — хмыкнула Агафья.

— Не кругозамкнутый, а системный.

Они вернулись в имение к обеду — если обедом можно назвать похлёбку из прошлогодней репы и куска чёрного хлеба, который Агафья испекла в очаге. Хлеб был твёрдым, как кирпич, но горячим. Денис съел две порции, запил морсом.

— Сегодня идём на болото, — сказал он, отставляя миску. — Готовить рудник к запуску.

— Но у тебя же нет крестьян. Они ещё не согласились.

— Согласятся. А если нет — найду других. Но подготовить рудник нужно сейчас.

Агафья вздохнула и полезла за палкой.

Болото днём выглядело не так угрожающе, как ночью и утром. Свет двух солнц — жёлтого и синего — смешивался в странный зеленоватый оттенок, который делал все вокруг похожим на аквариум. Туман почти рассеялся, остались только низкие клочья над лужами.

Денис шёл по тропе, которую вчера протоптал. Агафья сзади, бурчит что-то про «молодых идиотов». Рудник нашёлся быстро — камень с медными прожилками, наполовину в воде.

Денис обошёл его вокруг. Оценил размеры: высотой с человека, шириной — метра полтора. Со всех сторон покрыт гравировкой — сложным узором, в котором угадывались какие-то схемы. Не магические круги, не руны. Скорее — чертёж. Принципиальная электрическая схема, только вместо транзисторов — абстрактные символы.

— Ты понимаешь, что здесь написано? — спросил он Агафью.

— Никто не понимает. Это язык древних. Он утерян. Учёные спорят, была ли это вообще цивилизация или просто одна из магических эпох.

— Язык можно выучить, если есть словарь, — заметил Денис.

— Есть. В столичной библиотеке. Три тома по двести страниц. Допуск нужен от Совета кланов.

— Достанем.

Агафья фыркнула.

Он сел на корточки перед рудником. Провёл пальцем по гравировке. Холодный металл, гладкий, как стекло. Вчерашняя кровь ушла внутрь — не видно ни следа.

— Механизм жив, — сказал он. — Ему нужно топливо. В моем понимании — мана, энергия, электричество. У крестьян — искры. Много искр. Если собрать их в один пучок и направить сюда…

— И взорвётся все к чертям собачьим, — закончила Агафья. — Искры нестабильны. Они как блохи: каждая прыгает в свою сторону.

— Значит, нужен резонатор.

— Ты — резонатор, — вдруг сказала Агафья. — У тебя нет дара, поэтому твоя кровь пустая. Но она приняла печать рудника. Может, ты и есть тот самый канал, по которому потекут искры.

Денис замер. Повернулся к ней.

— Объясни.

— Дар — это свойство крови. У аристократов — сильное, у крестьян — слабое. У тебя — ноль. Но ноль в математике — это не пустота. Это точка отсчёта. Если у тебя ноль, но через тебя пропустить поток чужого дара — ты не будешь сопротивляться. Не будешь искажать. Станешь чистым проводником.

— Это теория? — спросил Денис.

— Это легенда. Старые бабки на ярмарках рассказывали. Что отбросы на самом деле — не брак природы. Что они могут служить мостами для магии. Их кровь не даёт отклика, но и не даёт помех.

Денис поднялся. Посмотрел на свои руки. Клеймо отребья на запястье — серое, безжизненное.

— И это блокирует?

— Печать отребья блокирует твой дар. Но чужой — нет. Она просто ставит тебя вне системы. Ты — изолированный участок цепи.

— Тогда можно попробовать, — сказал Денис. — Когда у меня будут крестьяне.

— А если не получится, граф? Если ты умрешь от перегрузки?

— Значит, умру. Но не от голода и не от стрелы Барятинского. Умереть, пытаясь запустить древний рудник — это хотя бы эффектно. В историю войдёшь.

Агафья покачала головой.

— Ты точно ненормальный, граф.

— Успешные люди всегда ненормальные, Агафья. Нормальные сидят на заводах и получают зарплату два раза в месяц.

Он потрогал рудник в последний раз и пошёл назад.

— Завтра вернёмся с крестьянами. Если они согласятся. — Потом добавил, почти про себя: — И если я правильно рассчитал ёмкость рынка.

— Что?

— Ничего. Просто мысли вслух.

На следующее утро Мирон пришёл сам.

Один. С берестой в руке.

— Деревня согласна, — сказал он хмуро. — Но с условием.

— Каким?

Мирон протянул бересту. Там, под текстом Дениса, кто-то криво дописал несколько строк.

— Условие первое: никаких телесных наказаний. Вы нас бить не будете. Вы вообще никого бить не будете. Если провинились — штраф работой или вещами.

Денис прочитал. Усмехнулся.

— Справедливо.

— Условие второе: если граф умирает или его изгоняют — договор теряет силу. Долги не возвращаются к наследникам. Крестьяне становятся свободными.

— Тоже справедливо, — кивнул Денис. — Я не собираюсь умирать, но подстраховка — это по-взрослому.

— Условие третье: граф лично отвечает за безопасность деревни. Если нападают бандиты, твари болотные, солдаты Барятинских — граф защищает. Своими силами или наёмными, но защищает.

Вот это уже было сложно. Денис не умел защищать. Он умел договариваться. Но вслух сказал:

— Принимаю.

Мирон выдохнул. Видно было, что он боялся отказа.

— Тогда подпиши, граф. Кровью.

Денис полоснул пальцем о нож, который протянула Агафья, и прижал палец к бересте. Кровь впиталась в волокна, оставив тёмно-красное пятно.

— Теперь ты, Мирон.

Мирон порезал ладонь — зажмурившись, как баба — и тоже приложил. Береста засветилась слабым голубоватым светом.

— Магия? — удивился Денис.

— Искра, — ответила Агафья. — Береста запомнила договор. Не магистратская печать, но для деревенских — достаточная гарантия.

Денис свернул бересту и убрал за пазуху.

— Теперь, Мирон, у меня к тебе просьба. Нужны десять мужиков. Здоровых, которые умеют слушать и выполнять команды. И дети.

Мирон напрягся.

— Дети? Зачем дети?

— Для школы. Я буду учить их управлять искрами.

Староста посмотрел на него как на идиота. Агафья — как на идиота. Даже куры, копошившиеся у крыльца, кажется, косились с подозрением.

— Учить детей магии? — переспросил Мирон. — Ты, отброс?

— Я буду учить их синхронизации. Магию оставьте магам. Моя задача — чтобы двадцать искр били в одну точку одновременно. Как солдаты стреляют из арбалетов по команде.

— Солдаты стреляют, когда командир командует, — возразил Мирон. — А у нас командира нет. Ты не можешь командовать искрами, у тебя дара нет.

— Поэтому я и прошу детей, — терпеливо объяснил Денис. — Дети быстрее учатся. У них нет стереотипов. Они не знают, что «отброс не может командовать искрами». Они просто сделают, если я объясню.

Мирон почесал бороду.

— А плата? За работу на тебя мы уже договорились — два дня в неделю. А за детей?

— За детей — отдельно. Каждый ребёнок, который научится управлять искрой, приносит деревне бонус. Либо едой, либо деньгами, либо снижением трудовой повинности.

— Снижением?

— Если ваш сын научится делать полезную работу — например, зажигать лампу или греть воду — вы сможете меньше пахать на меня. Время — деньги, Мирон. Детское время — ваше будущее.

Мужик замолчал. Думал тяжело, с натугой — видно было, что бартерное мышление даётся ему с трудом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Десять мужиков я дам. Детей — сколько согласятся матери. Но если кто помрёт — ты ответишь.

— Никто не помрёт, — пообещал Денис. — Это безопаснее, чем работать в поле. Там вас, я смотрю, тоже кони не топтали.

Он хлопнул Мирона по плечу и пошёл в дом — готовить «учебную программу».

Весь следующий день Денис не выходил из кухни. Чертил, писал, зачеркивал, переписывал. Агафья приносила ему хлеб и воду, ворчала, но не мешала.

К вечеру у него был готов конспект.

«Основы коллективной синхронизации искровых потоков» — семнадцать пунктов, от простого к сложному. Денис адаптировал под этот мир технологии из своего — теорию синхронизации колебаний, основы электротехники, нейроменеджмент для неподготовленных групп.

Он знал, что это дикость. В мире, где магия измеряется «даром» — личной силой, передаваемой по крови — коллективное использование мелких искр было чем-то невообразимым.

Но Денис знал ещё одну вещь: в его мире промышленная революция случилась именно тогда, когда люди поняли, что много маленьких паровых машин лучше одной большой. Децентрализация. Модульность. Сеть вместо монолита.

— Барятинские бьют силой, — сказал он Агафье за ужином. — Их маги могут испепелить взглядом. Но сила одного мага ограничена. А я собираюсь использовать интеллект толпы.

— Интеллект? — скептически поджала губы Агафья. — У крестьян интеллекта, как у навоза.

— Не надо путать образованность с интеллектом, мать. Крестьяне тупы в том, что им незнакомо. Но в своём деле — посеве, уходе за скотиной, ремонте крыш — они виртуозы. И я дам им дело, в котором они станут виртуозами. Потому что это будет их выгода.

Агафья хотела что-то сказать, но в этот момент за окном опять завыло. Ближе. Громче.

Денис встал, подошёл к окну.

За тёмным стеклом — ничего. Только тьма и редкие фосфоресцирующие точки на болоте.

Но вой повторился. Теперь явно — не ветер, не зверь. Человеческое горло, искажённое болью или злобой.

— Князь болот, — прошептала Агафья. — Он чует, что ты затеял. Ему не нравится, когда в его владениях копошатся.

— Он мой сосед, — ответил Денис, не оборачиваясь. — И с соседями нужно договариваться. Я приду к нему. Но не сейчас. Сначала — запустить рудник. Без рудника — я никто. С рудником — у меня будет рычаг.

— Рычаг?

— Валюта. Товар. То, что нужно Барятинским, Совету кланов, даже князю болот. Артефакты. Сила. Деньги.

Денис отошёл от окна.

— Завтра начинаем тренировки.

На рассвете у ворот имения стояли десять мужиков и семеро детей.

Мужики — угрюмые, в телогрейках, с мозолистыми руками. Дети — от восьми до двенадцати, грязные, любопытные. Во главе — Мирон, который, видимо, решил лично проконтролировать процесс.

— Здорово, работники, — сказал Денис, выходя на крыльцо. — Первое задание: построиться в шеренгу по росту.

Мужики переглянулись.

— Чего? — спросил один.

— Стройтесь, говорю. Маленькие вперед, большие назад.

Никто не двинулся.

— Козлы вы, а не работники, — вздохнул Денис и спустился во двор. Лично расставил всех по местам. Детей — в первую линию, взрослых — во вторую. Потом отошёл, оглядел.

— Теперь, — сказал он, — я хочу, чтобы вы представили, что каждый из вас — свечка. У свечки есть пламя. Пламя можно сделать больше или меньше. Можно задуть. Можно направить.

— Искры — это пламя? — спросил самый маленький мальчик, с копной рыжих волос.

— Искры — это то, что зажигает пламя, — ответил Денис. — Представьте, что внутри вас живёт маленький жучок. Он светится. Обычно он ползает где хочет. А я научу вас заставлять его ползти в одну сторону.

Дети заулыбались. Жучок — это понятно. Мужики остались серьёзными.

— Первое упражнение, — Денис поднял руку. — Все смотрят на мою ладонь. Вы должны зажечь огонёк. Любой. Маленький. Можете?

Мужики напряглись. У некоторых на пальцах вспыхнули слабые оранжевые огни — тусклые, как дешёвые зажигалки. У детей — почти ничего, только лёгкое свечение кожи.

— Неплохо, — соврал Денис. — Теперь задача сложнее: погасить и зажечь одновременно. По моей команде. «Раз» — зажгли. «Два» — погасили.

Он прохлопал ритм. Получилось плохо: мужики опаздывали, дети путались. Один парень вообще не смог погасить — огонь горел ровно, не реагируя.

Денис не расстраивался.

Он знал: любая система требует настройки. Синхронизация — это навык. Как учиться играть в оркестре. Сначала фальшиво, потом терпимо, потом — музыка.

Они тренировались три часа. С перерывами на воду и хлеб. К концу третьего часа дети уже сносно попадали в ритм. Мужики — хуже, но хотя бы не гасили вразнобой.

— Отлично, — сказал Денис, когда солнце (жёлтое) поднялось к зениту. — Завтра продолжим. Все свободны.

Мужики разошлись, ворча. Мирон задержался.

— Ты серьёзно думаешь, граф, что это поможет?

— Увидишь, — ответил Денис. — Через неделю проведём первое испытание. На руднике.

— А если не получится?

— Значит, будем пробовать ещё. Пока не получится.

Мирон покачал головой и ушёл.

Агафья, которая все это время стояла на крыльце с палкой, слезла вниз.

— Ты не похож на графа, — сказала она. — Ты похож на… не знаю… на работорговца, который заставляет рабов молиться на него.

— Рабство неэффективно, — ответил Денис. — Раб работает плохо. А человек, у которого есть договор и доля в прибыли — работает в полную силу. Это не рабство, Агафья. Это ранний венчур.

Старуха вздохнула.

— Слушай, граф. Я прожила семьдесят циклов. Я видела много дураков, которые пытались переделать этот мир. Все они кончили одинаково — в болоте. Ты — не первый. И не последний.

— Может быть, — кивнул Денис. — Но я — первый, кто попробует подойти к этому как к бизнесу. И если я проиграю — я хотя бы буду знать, что ошибся в расчётах, а не в мечтах.

Он пошел в дом, на ходу вытирая руки о штаны.

Печать отребья на запястье тускло мерцала в свете двух солнц.

Серое, безжизненное клеймо.

Но сегодня, когда Денис тренировал крестьян, ему показалось — всего на секунду — что клеймо чуть-чуть изменило цвет. С серого на бледно-голубой.

— Померещилось, — сказал он вслух.

Но внутри что-то ёкнуло.

Надежда. Или авантюра.

В любом случае, игра началась.