Глава 4. Запуск. Первая кровь
Две недели тренировок превратили двор имения Ремезовых в подобие казармы. Денис вставал до рассвета, пил кислый морс, жевал чёрствый хлеб — и выходил во двор. Крестьяне уже ждали. Мирон стал чем-то вроде прораба — разгонял зевак, следил за порядком, пару раз даже пытался командовать вместо Дениса. Быстро отучился.
Дети оказались главной ударной силой.
Денис и сам не ожидал, что семеро чумазых пацанят с пустыми глазами покажут такие результаты. За две недели они научились не просто зажигать и гасить искры в такт. Они научились чувствовать друг друга. Синхронизация превратилась из механической в органическую. Когда рыжий Венька зажигал огонёк, через полсекунды его подхватывали остальные — не потому, что Денис хлопал, а потому, что их искры резонировали.
Мужики отставали. Тяжело, с топорной работой, но тоже прогрессировали. Самый способный оказался молодой парень — Егор, двадцати лет, худой, с длинными руками и каким-то болезненным блеском в глазах. Он не просто зажигал искру — он мог крутить её, менять форму, делать ярче или тусклее по команде.
— Егор у нас талант, — сказал как-то Мирон, глядя, как парень играется с огоньком. — Жалко, что он не аристократ. С таким даром — быть бы ему капитаном магической стражи.
— Он и будет капитаном, — спокойно ответил Денис. — Моей стражи.
Мирон не понял, но спорить не стал.
На пятнадцатый день Денис решил: пора.
— Завтра идём на болото, — объявил он вечером на сходе. Собрал во дворе всех — и мужиков, и детей, и баб, которые пришли посмотреть. Агафья стояла сбоку, опершись на палку. — Завтра запускаем рудник.
— А если князь болот? — спросила какая-то баба испуганно.
— Князь болот не тронет вас, пока вы рядом со мной, — солгал Денис. На самом деле он не был уверен. Но в переговорах иногда нужно создавать видимость уверенности, если реальности не хватает.
Мужики зашумели. Мирон вышел вперед.
— Граф, мы не воины. Мы пахари. Если рудник выстрелит или взорвётся — что мы сделаем?
— Не взорвётся, — отрезал Денис. — Я провёл расчёты.
Расчётов никаких не было. Было предчувствие. Интуиция. И твёрдая уверенность, что если не рискнуть сейчас — через две недели придут Барятинские и все закончится, не начавшись.
— Кто пойдёт? — спросил он.
Тишина. Дети смотрели на родителей. Мужики смотрели в землю.
— Я пойду, — сказал Егор. Тот самый, с длинными руками. — Мне терять нечего. Жена ушла, детей нет. Сгнию в деревне или сдохну на болоте — разница невелика.
— Я пойду, — добавил рыжий Венька, несмотря на то, что мать дёрнула его за рукав. — Граф сказал, будет безопасно. А граф не врёт.
Денис почувствовал, как внутри потеплело. Странное чувство для человека, который в прошлой жизни увольнял людей по сотне в месяц без единой эмоции.
— Спасибо, — сказал он. — Но детей я не возьму. Только взрослых. Егор — ты идёшь. Мирон — ты как?
Мирон помялся, почесал бороду, сплюнул.
— Пойду, — сказал он. — Но если что — я первый сматываюсь. Не подумай, что я герой.
— Договорились.
В итоге набралось двенадцать человек. Десять мужиков и две бабы — одна толстая, шумная, по имени Клава, и вторая — молодая, худая, с вечно испуганными глазами. Её звали Дуня. Денис не спрашивал, почему она вызвалась. Наверное, тоже терять нечего.
На рассвете шестнадцатого дня они двинулись к болоту.
Рудник ждал.
Камень с медными прожилками стоял на том же месте, наполовину в воде. Туман рассеялся, но видимость была плохой — два солнца светили как-то вбок, отбрасывая длинные, искажённые тени.
— Стройтесь, — скомандовал Денис. — Вокруг рудника. Полукругом. Чтобы каждый видел камень и мою ладонь.
Крестьяне встали. Неуклюже, топчась по кочкам, но встали. Егор занял место в центре, Мирон — с краю, ближе к тропе, чтобы удобнее было сбегать.
— Теперь, — Денис поднял руку, — зажигаете искры. Не гасите. Просто держите. Я скажу, когда.
Двенадцать огоньков вспыхнули. Разного цвета — оранжевые, желтоватые, у одного (у Егора) — бледно-голубой. Слабые, тусклые, как светлячки в банке.
Денис подошёл к руднику. Положил ладонь на холодный металл. Почувствовал — как тогда, при первой пробе — едва уловимое тепло. Механизм жил. Дышал. Ждал.
— А теперь, — сказал он, не оборачиваясь, — по моей команде вы направляете искры в меня. Все одновременно. Как учились. Только не в ладонь, а в спину.
— В спину? — переспросил Мирон. — Ты охренел, граф?
— Делай, что сказано.
Денис знал, что это риск. Агафья предупреждала: отброс может быть проводником, но никто не знает, какова пропускная способность. Может, он выдержит. Может, его разорвёт на куски. Может, откроется портал в ад или, наоборот, в райский сад, где текут молочные реки.
Но выбора не было.
— Раз, — сказал он.
Крестьяне зажгли искры ярче.
— Два.
Искры начали пульсировать в такт. Денис не видел, но чувствовал — кожей, затылком, какой-то странной вибрацией в костях.
— Три!
Двенадцать огоньков ударили в него одновременно.
Это было похоже на удар электрошокером. Дениса выгнуло, он вцепился в рудник свободной рукой, чтобы не упасть. Сквозь тело пошла волна — горячая, колючая, как миллион иголок. Печать отребья на запястье вспыхнула — не серым, а ярким, болезненно-белым светом.
— Не отключайтесь! — крикнул он сквозь зубы. — Держите!
Крестьяне держали. Егор, побледневший, с капельками пота на лбу, сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Мирон, забыв про побег, стоял как вкопанный, выпучив глаза.
Искры текли через Дениса. Он чувствовал каждую — грубую, как у мужиков, нежную, как у Клавы, и странно-вибрирующую, как у Егора. Все они смешивались внутри него, переплетались, ругались, искали выход — и находили его через ладонь, прижатую к руднику.
Рудник загудел.
Сначала тихо, едва слышно. Потом громче. Медные прожилки на камне начали светиться — тусклым, красноватым светом, будто внутри зажглись угли. Гравировка оживала: линии заполнялись энергией, символы вспыхивали один за другим.
— Получается! — закричал кто-то из баб.
— Молчать! — рявкнул Денис. — Не сбивайте ритм!
Он сам не знал, какой ритм. Тело подсказывало. Вибрация в костях стала пульсом, и этот пульс нужно было удерживать. Не ускоряться, не замедляться. Как сердцебиение.
Рудник гудел все сильнее. Камень начал нагреваться — пар пошёл от воды, в которой он стоял. Клубы белого тумана заволокли поляну.
— Граф, — испуганно сказал Мирон, — у нас искры кончаются!
Денис оглянулся. Крестьяне валились с ног. Егор шатался, но держался. Двое мужиков уже опустились на колени. У Дуни искра погасла — девка побелела как мел.
— Не все одновременно! — закричал Денис. — Работайте по очереди! Егор, ты первый даёшь, потом Мирон, потом остальные! С интервалом в два удара сердца!
Он импровизировал на ходу. Система «одновременного удара» требовала слишком много энергии. Нужно было переходить на конвейер — волнами, пульсациями.
— Егор, давай!
Егор всхлипнул — и ударил. Искра пронзила Дениса, как раскалённая спица. Рудник ответил — вспышка красного света, один символ на камне загорелся полностью.
— Мирон!
Мирон ударил слабее, но исправно. Второй символ.
— Клава!
Толстуха Клава, пыхтя, выдала мощный, хоть и нестабильный пучок. Третий символ.
— Дуня, ты как? — крикнул Денис.
Дуня тряслась, но искру зажгла. Маленькую, хилую — но бьющую точно в цель. Четвёртый символ.
Один за другим крестьяне стреляли в Дениса своими искрами. Каждый раз — как выстрел. Каждый раз — боль, смешанная с жаром. Рудник гудел уже не как механизм, а как живое существо — радостно, жадно, почти оргазмически.
Последний символ загорелся.
И в этот момент рудник — внезапно, без предупреждения — выдохнул.
Волна энергии ударила во все стороны. Дениса отбросило на три метра, он шмякнулся спиной на кочку, выбив дыхание. Крестьян разметало как кегли. Кто-то закричал. Кто-то застонал.
А потом наступила тишина.
Оглушительная, звенящая.
Денис сел, потёр затылок. Уши заложило. Во рту — привкус меди. Печать отребья на запястье горела нестерпимо, но теперь — другим огнем. Не серым. Голубым.
— Есть... — прохрипел он. — Есть контакт.
Он поднялся на ноги, шатаясь, подошёл к руднику. Камень изменился. Медные прожилки теперь пульсировали ровным, спокойным светом. Гравировка перестала быть просто узором — она работала, переливалась, дышала.
Из недр камня донёсся звук. Щелчок. Шорох. И — тонкая, высокая нота, похожая на колокольчик.
Из небольшого отверстия в верхней части рудника выпал предмет.
Маленький. Металлический. Похожий на монету, но с затейливой гравировкой.
Денис поднял его. Металл был тёплым, почти горячим. На одной стороне — символ, похожий на тот, что горел последним на руднике. На другой — цифра: «1».
— Что это? — спросил подошедший Егор.
— Артефакт, — сказал Денис. — Или то, что его заменяет. Единица энергии. Крошечный накопитель.
— А много их будет?
— Если рудник запустился — будет много. — Денис повертел монету в пальцах. — Теперь вопрос: что на них можно купить?
Агафья, которая, оказывается, тоже пришла — стояла в стороне, белая как полотно — медленно приблизилась.
— Дай сюда, — сказала она дрожащей рукой. Денис отдал.
Старуха повертела артефакт, понюхала, лизнула (Денис брезгливо поморщился).
— Артефакт чистой энергии, — сказала она. — Необработанный. В столице такие продают по десять серебряных за штуку. А в розницу — по пятнадцать.
— Сколько? — Денис не поверил своим ушам. — Одна монета — десять серебра?
— Если повезёт, — кивнула Агафья. — Это уровень ниже среднего. Маги используют их для подпитки бытовых артефактов — светильников, грелок, печатей. Дорогие, потому что чистую энергию добывать сложно. Даже сильные маги не могут долго конвертировать свой дар в стабильные накопители.
Денис посмотрел на рудник. На пульсирующие медные прожилки.
— Сколько он может производить в день?
— Не знаю, — Агафья пожала плечами. — Никто не знает. Древние рудники — это лотерея.
— Значит, выясним.
Они простояли у рудника ещё час. За это время из отверстия выпало ещё две монеты. Потом пульсация замедлилась, свет потускнел, и рудник затих.
— Три монеты за час, — подвёл итог Денис. — Допустим, он работает десять часов в сутки — тридцать монет. Триста серебра в день. За десять дней — три тысячи. Весь мой долг.
— Если он будет работать каждый день, — мрачно заметила Агафья. — И если крестьяне смогут его питать каждый день. Ты посмотри на них.
Денис оглянулся. Двенадцать человек лежали на кочках, еле дыша. У некоторых шла носом кровь. Егор сидел, обхватив голову руками, и раскачивался. Клава блевала в сторону.
— У них перегруз, — сказала Агафья. — Они отдавали свою искру до последнего. Завтра не смогут даже ложку поднять. Послезавтра — тоже. А на восстановление нужно дня три.
Денис помрачнел. Расчётная модель дала сбой. Он предполагал, что крестьяне смогут работать в три смены, а получилось — разовая акция.
— Значит, нужно больше людей, — сказал он. — И ротация.
— Где ты возьмешь больше людей? У нас три деревни, но остальные — на дальней стороне болота. И они еще не знают, согласны ли с твоим договором.
— Дойдём и до них.
Денис собрал три монеты, спрятал их в кисет (Агафья выдала потёртый кожаный мешочек). Потом подошёл к Егора, похлопал по плечу.
— Молодец, парень. Ты был лучшим.
Егор поднял на него мутные глаза.
— Граф... оно того стоило?
— Посмотрим, — ответил Денис. — Если завтра ты не умрёшь — значит, стоило. А если умрёшь — я выплачу твоей семье компенсацию. Договор есть договор.
Егор слабо улыбнулся.
— Нет у меня семьи. Только старая мать. Приютишь её в доме, если что?
— Приючу.
Они побрели обратно в имение — медленно, хромая, поддерживая друг друга. Денис тащил на себе двоих — тяжёлую Клаву и полуобморочную Дуню. Агафья семенила сзади, бормоча проклятия.
Вечером, когда всех развели по домам (Мирон организовал подводы из деревни), Денис сидел в кухне и смотрел на три артефактные монеты.
Маленькие, тёплые, пахнущие озоном.
— Триста серебра в день, — повторил он вслух. — Семьдесят пять тысяч серебра в год. Это больше, чем годовой бюджет всей провинции.
— Ты не получишь триста в день, — сказала Агафья. — Ты получишь тридцать, потому что людей мало. И Барятинские прознают. И тогда они придут не через две недели, а завтра.
— Значит, надо, чтобы они не прознали.
— Как?
Денис подумал.
— Болото скрывает. Туман, испарения, фон. Если мы будем работать только ночью, когда туман густой? Никто не увидит свечения.
— А князь болот?
— С князем будем договариваться отдельно. — Он поднял монету, поднес к лампе. Символ на ней переливался. — В конце концов, он — такой же арендатор этого болота, как и мы. И, может быть, ему тоже нужно то, что мы здесь производим.
Агафья хотела что-то сказать, но в этот момент за окном — в третий раз за эту ночь — завыло.
Близко. Совсем близко.
Денис встал, подошёл к окну. За стеклом — ничего. Но в этот раз вой не оборвался. Он перешел в подобие голоса. Неразборчивого, хриплого, полного боли.
«Р-р-р-рем-м-м-ез-з-зов...»
Денис не вздрогнул. Он вышел на крыльцо, в темноту. Агафья замерла в дверях, сжимая палку.
— Я здесь, — сказал Денис в пустоту. — Чего тебе, князь?
Тишина. Болото булькало, светились фосфоресцирующие точки. Два солнца давно сели, и сейчас светила только луна — одна, бледная, похожая на старый шрам.
«Не вор-р-руй мое», — прошелестел голос.
— Я не ворую, — ответил Денис. — Я забираю то, что лежит без дела. Ты не используешь рудник. Я буду использовать. Доля твоя — пожалуйста. Мы договоримся.
Молчание.
Потом из болота, метрах в двадцати от крыльца, поднялась фигура. Денис не разглядел деталей — слишком темно — но контуры были жуткими: высокое, сутулое, с длинными руками, опущенными почти до земли. Голова — непропорционально большая. И светящиеся глаза — белые, без зрачков.
«Ты не боишься», — сказал князь болот. Не вопрос. Утверждение.
— Боюсь, — честно ответил Денис. — Но страх не мешает мне говорить. Я привык разговаривать с людьми, которые могут меня убить. Это моя профессия.
Фигура сделала шаг вперед. Денис увидел лицо — если это можно было назвать лицом. Кожа — серая, в наростах, как у черноберёзы. Рот — широкий, безгубый. И глаза — белые, пустые.
«Ты не похож на Ремезова, — сказал князь. — Тот помер быстро. Испугался. А ты — другой. Ты — чужой».
Денис почувствовал, как внутри все холодеет. Князь сказал правду. Слишком точную.
— Я — это я, — ответил он осторожно. — Какая разница?
«Разница большая, — голос стал тише, почти шепотом. — Ремезовы — мои должники. Тысячу лет назад их род взял у меня землю в аренду. И не заплатил. Твой отец пытался отдать долг — и сдох. А ты — пришёл с пустыми руками, но с чужим лицом».
— Чем я могу заплатить? — спросил Денис. Интуиция подсказывала: сейчас главное — не врать. Князь чувствует ложь.
«Энергия, — сказал князь. — Та, что ты взял из рудника. Она — моя. Земля — моя. Артефакты — мои. Ты — вор».
— Без меня ты не получишь эту энергию, — возразил Денис. — У тебя нет крестьян. Нет проводника. Ты — сам по себе. А я — организатор. Давай так: ты даёшь нам доступ к рудникам. Мы добываем энергию. Ты получаешь половину. Идет?
Князь замолчал. Белые глаза сузились.
«Половина — много».
— Две трети тебе, треть мне.
«Много».
— Четыре пятых тебе, одна пятая мне и крестьянам.
Князь сделал ещё шаг. Теперь он стоял в двух метрах от крыльца. Денис чувствовал запах — болотный, гнилостный, но с примесью чего-то сладкого, похожего на ладан.
«Девять десятых мне. Одна десятая — тебе. И ты работаешь на меня. Твои люди — мои люди. Твой рудник — мой рудник».
— Нет, — твердо сказал Денис. — Это не бизнес. Это рабство. Я лучше умру, чем соглашусь на кабальные условия.
Он сказал это и сам удивился. В Москве он подписывал любые контракты, если цифры сходились. Но здесь, в этом мире, где каждый долг был проклятием, а каждое слово — клятвой — он вдруг понял, что согласие на неравноправный договор будет хуже смерти.
Князь долго смотрел на него. Потом протянул руку — длинную, костлявую, с пальцами, похожими на корни.
«Дай монету», — сказал он.
Денис вытащил из кисета одну артефактную монету. Князь взял её. Поднёс к белым глазам. Понюхал.
«Не та энергия, — сказал он разочарованно. — Грубая. Неочищенная. Мне нужна чистая».
— Мы научимся очищать, — сказал Денис. — Дайте время.
«Сколько?»
— Месяц.
«Три дня. Если через три дня ты не принесешь мне чистую энергию — я заберу твоих людей. Всех, кто работал на руднике. И тебя — тоже».
Князь разжал пальцы. Монета упала в грязь. Он развернулся и побрёл обратно в болото, растворяясь в тумане.
Денис поднял монету. Вытер о штаны.
— Три дня, — сказал он Агафье, которая стояла в дверях белая как мел. — У нас три дня, чтобы изобрести технологию очистки магической энергии.
— Этого не может быть, — прошептала старуха. — Очистка — это высшая магия. Ею владеют только архимаги. Тебе нужно оборудование, которому тысяча лет, и знания, которые утеряны.
— Значит, найдём, — сказал Денис. — Или изобретём. В конце концов, я не первый раз запускаю производство с нуля. Разница только в сырье.
Он зашёл в дом, сел за стол, развернул бересту. Начал писать.
«Техническое задание на разработку системы очистки артефактной энергии. Срок — 72 часа. Ограничения — ручная работа, отсутствие магии, сырье — первичные накопители».
Агафья стояла рядом и молчала. Потом вдруг сказала:
— Граф, я, может быть, знаю одну старую книгу. В подвале. Её мой дед прятал, когда горела библиотека Ремезовых. Там были чертежи. Очистители. Древние.
Денис поднял голову.
— Почему ты молчала?
— Потому что тот, кто читает ту книгу, сходит с ума. Мой дед читал. Он повесился через неделю.
— А ты читала?
— Я — нет. Я боюсь.
Денис встал.
— Веди в подвал, — сказал он. — Время пошло.
Агафья вздохнула и взяла лампу.
— Тогда идём, граф. Только не говори, что я тебя не предупреждала.
Они спустились в подвал — тёмный, холодный, пахнущий вековой плесенью. Агафья повела лампой по стенам. Между рассыпающимися бочками и ржавыми инструментами она нашла тайник — нишу, заложенную кирпичом.
Кирпичи поддались легко — глина рассыпалась в труху. За ними была деревянная шкатулка, окованная медью. Медь почернела, но гравировка на ней — та же, что на руднике — сохранилась.
Агафья протянула шкатулку Денису.
— Открывай. Ты — Ремезов. Кровь нужна.
Денис полоснул пальцем о край шкатулки — в который раз за последние дни — и капнул на гравировку. Медь зашипела, почерневшие узоры вспыхнули голубым, и крышка открылась.
Внутри лежала книга.
Тонкая, в кожаном переплете, с медными уголками. Страницы были не бумажными — пергамент, пожелтевший, но целый.
Денис открыл первую страницу.
Там было написано на древнем языке — том самом, что использовали строители рудника. Но — странное дело — Денис понял.
Не прочитал. Понял.
Слова складывались в голове сами собой, как будто он всегда их знал.
«Инструкция по эксплуатации энергетического комплекса "Исток". Версия 1.0. Завод-изготовитель — ГК "Рось-Артефакт". Несанкционированное копирование преследуется по закону».
Денис почувствовал, как мир снова пошатнулся.
ГК «Рось-Артефакт»? Завод-изготовитель?
Этот мир был не просто магическим средневековьем. Это был постапокалипсис. Наследие цивилизации, которая говорила на его — деловом — языке.
— Агафья, — сказал он тихо. — Ты знала?
Старуха покачала головой. В её глазах застыл ужас.
— Никто не знал. Дед говорил, что там — страшные истины. Но я думала — проклятия, ритуалы, чёрная магия. А там... там...
— Там бизнес-план, — закончил Денис. — Блядский бизнес-план древней корпорации.
Он закрыл книгу, спрятал за пазуху.
— Теперь у меня есть инструкция. Очиститель будет работать через три дня. Иначе я не Денис Ремезов.
Он поднялся по лестнице из подвала, вышел на крыльцо. Болото светилось. Луна висела низко. Где-то в темноте, среди кочек, горели два белых глаза.
Денис подмигнул в ту сторону.
— Спасибо за аванс, князь. Расписку не забудь.
И ушёл в дом — читать инструкцию.