Глава 17

Виктория

Я сдираю обои. Остервенело. Не жалея маникюра. Лак на ногтях меня раздражает – словно напоминает о другой жизни, где мне было не наплевать на то, что обо мне подумают окружающие. Ромка считает, что женщина должна выглядеть идеально. Что она – отражение своего мужчины. Я соответствовала. СООТВЕТСТВОВАЛА! А он… он любил чужую женщину. Не ту, что стирала его носки по ночам и слушала его вздохи после работы. Он выбрал молодую, сияющую, красивую. Здоровую. Она здорова. Она носит под сердцем его продолжение.

Очередной пласт обоев слетает со стены, словно отмершая кожа. Мне кажется, что я сдираю не бумагу со стен, а своё прошлое – выдираю лоскутами из души.

– Мам, ты в порядке? – Димка, растрёпанный, появляется в комнате, которую мои родители почему-то называли «залом». – Как себя чувствуешь? Может, отдохнёшь? Посмотрим киношку, хочешь? Новый ужастик вышел. Можем чипсов навернуть под фильм и…

Он старается говорить легко, но я слышу дрожь. Мой мальчик, пытающийся быть взрослым. И это – хуже всего. В четырнадцать лет нельзя становиться таким взрослым. Это слишком рано.

– Чуть позже, милый, – выдыхаю я. Обессиленно оседаю на продавленный старый диван. Завтра я его выкину. Завтра избавлюсь от всего, что тянет меня вниз, туда, откуда я так старалась выбраться. Нужно было сделать это первым делом: вынести отсюда рухлядь, выкинуть, сжечь. – Мне нужно доободрать обои. Срочно нужно. Жизненно необходимо.

– Не надо, мам, – Димка садится рядом. Приобнимает меня. Сто лет он таких нежностей себе не позволял – значит, всё и вправду плохо. – Мы очень испугались сегодня с тётей Машей. Ма… Зря ты её попросила уехать. Тебе же плохо. Я вижу, а помочь не могу ничем. И мужик этот… ну, доктор. Ты его выгнала, а он просто…

– Ну зачем было портить человеку свидание? Хотя я, конечно, мастер портить жизнь мужчинам, – ухмыляюсь я горько. Но стараюсь выглядеть жизнерадостно – аж губы больно от фальшивой улыбки. Мой сын не должен видеть мать вот такой развалиной. – Дим, заряжай своё кино. Ты прав. Надо отдыхать.

– Всё же будет хорошо? – тихо спрашивает мой мальчик.

– Обязательно, – говорю я твёрдо, хотя сама не верю в свои же слова.

И мы оба прекрасно знаем, что я сейчас вру – красиво, аккуратно, по-матерински. Но он принимает. Пока этого хватает.

– Только не чипсы и колу, а чай и сочники. Ты их в детстве обожал, помнишь? – улыбаюсь я, теперь искренне. Треплю сына по непослушным вихрам. Он совсем бросил стричься. Смешной такой стал. На домовёнка Кузю похож. И на Ромку. Он страшно похож на своего отца, который его даже не предал, а просто бросил, отвернулся.

– Ну мам…

– Ну ладно – и чипсы. Только с условием.

– Каким?

– Поделишься. Я сто лет не ела чипсов, – рот наполняется слюной. Чёрт, я столько себе всего запрещала в жизни. Ради чего? Фигуру берегла? А на кой чёрт она мне, если я не знаю, сколько мне осталось? Судя по сегодняшнему позорному обмороку – дело швах.

– А тебе можно? – напрягается мой милый мальчик.

– Конечно. Ты пока подготавливай кинозал, а я заварю улун. Не морщись. Он полезный.

– Он воняет рыбой, – хмурится Димка.

Где-то, под кучей обрывков прошлого, звонит телефон. Настоящее пытается прорваться сквозь пыльную толщу чёртовых обоев.

– Мам, где моя куртка? – голос Сони кажется мне сейчас отрешённым и чужим. Ни «здравствуй», ни «как дела». Моя доченька. Моя маленькая девочка. Я помню, какой она родилась – крошечной, почти синей. Помню, как её положили мне на грудь, а она отказывалась её брать. А я боялась её сломать – такой хрупкой она казалась, почти прозрачной. – Я думала, ты дома будешь. Ничего найти не могу.

– Как дела? – выдыхаю я. Мне просто нужно знать, что с ней всё в порядке. Хотя Ромка ни за что не позволит своей любимице быть несчастной. А я не нужна. Горько. А чай и вправду мерзко воняет рыбой. Выливаю полный заварник в раковину, прижав к плечу ухом телефон. – Как учёба? Соня, я так ужасно соскучилась. Я тебя…

– Ма, ну брось. Не так давно и виделись. Когда ты успела? – хмыкает дочь. – Кстати, папа сказал, что Димка мне только наполовину брат. Это правда?

Молчу. Что зря сотрясать воздух. Она мне не поверит. Моя дочь считает, что это по моей вине наша семья распалась. Отцу она верит безоговорочно.

– Понятно. Молчание – знак согласия. Так ты скажешь, где куртка? Что? Пап… Ну она не говорит ничего. Плевать ей на меня. У неё же Димочка – свет в окне.

Ком в горле становится колючим и больным. И ещё одна частичка души отмирает.

Я хочу бросить трубку, но замираю на месте, слушая голос мужа. Бывшего мужа. Уже бывшего.

– Вика, ты чего молчишь? – он сердится. И устал, судя по знакомой до полутона интонации. И он не знает, как говорить. Я тоже не могу выдавить ни слова – от обиды звук не идёт. – Слушай, я хотел сказать… я сорвался в прошлый раз. Отец говорит, ты больна. Если нужна помощь…

– Рома, за что ты так? Зачем Соне наговорил такого? Она же просто ребёнок. Зачем? Это – наши отношения, – сиплю, совсем не ощущая огненного кипятка, который смахиваю пальцами со стола прямо на пол.

– Дочь должна знать, кто предатель. Она уже взрослая. А ты сама сделала выбор, – сталь, звенящая в голосе Ромки, глушит все звуки вокруг. – Ты виновата в том, что наша семья распалась. Ты мне рога наставила, родила выродка. Ты…

– Ты говоришь о своём сыне, – по слогам чеканю я слова. Сквозь боль и отчаяние они выходят совсем не резкими. – Не смей говорить так о нашем сыне. Пожалеешь.

– Ты мне угрожаешь? Вика, ты не в том положении. Ты будешь ползать у меня в ногах, когда у тебя закончатся накопления. Отец не поможет уже. Можешь забыть о милости старика – он еле живой. А ты со своей болезнью вряд ли сможешь содержать себя и своего сына. Я хотел проявить благородство. Мы всё-таки не чужие. Ты дочь мне родила. Любимую дочь.

– Засунь его себе знаешь куда? – я хриплю. Чёртов чай стекает на пол со скатерти, противно капая на истёртый линолеум. И слёзы, злые, текущие из моих глаз, капают и смешиваются с вонючим чаем.

– Ты не гордая. Ты глупая. Дура с претензиями. Куртку я Соне куплю новую. А ты… приползёшь на карачках. Только вот я уже не буду таким добрым.

– Ром… – боль в груди становится нестерпимой. Снова всё плывёт в пространстве. Но я вдруг совершенно чётко осознаю, что больше не под его влиянием. Я свободна.

– Быстро ты одумалась, – он самодовольно хмыкает. Я слепну.

– Иди в жопу, – хохочу я, словно ведьма. Бросаю трубку. Я свободна. Чёрт, почему тогда мне так паршиво? Вцепляюсь руками в край стола. Главное – не упасть.

Завтра я пойду и сдам анализы, пройду обследования. Я выкарабкаюсь, чего бы мне это ни стоило.

Мой сын не будет ни в чём знать нужды. А Соня… рано или поздно она всё поймёт. Наверное поймёт.

Моя жизнь теперь – сплошное «наверное».