Глава 20

Виктория

Когда-то, давным-давно, в детстве, мне даже нравилось лежать в больнице. Там не было вечно недовольного отца, мама превращалась из неряшливой и равнодушной в заботливую настоящую маму, балующую больную дочь вкусняшками. Даже болючие уколы были для меня тогда просто побочным действием глупого детского счастья.

А сейчас… Я лежу в палате одна – Машка с Барсуком подсуетились – и хочу выть и лезть на стену, выкрашенную казённой бежевой краской. Мне уже даже не страшно. Равнодушно смотрю на прозрачную жидкость, стекающую в мою вену по прозрачной трубочке системы. Время здесь остановилось. Всё вокруг замершее и беззвучное. Даже медсестра, сидящая на стуле возле небольшого стола, неотлучно наблюдающая за химией, которая должна остановить рост моей опухоли перед операцией.

Сколько я уже в больнице? Вечность, кажется. И эта вечность похожа на чистилище.

– Ещё немного, – улыбается медсестра. – Вы молодец.

О да, я молодчина. Улыбаюсь в ответ, хотя точно знаю, что со мной будет через час, два, три. Побочки у чёртовой химии ужасные, вкручивающие. Выжигающие изнутри. Но страшнее всего – депрессия и чувство безнадёги. Я закрыла зеркало, висящее в туалете, полотенцем, потому что не могу видеть своё отражение – серое существо с ввалившимися глазами и проплешинами на голове.

– Доктор сказал, что зайдёт к вам сегодня, – говорит медсестра, деловито вытаскивая иглу из моей руки. – Зажмите, вот так. Держите дольше. Я пришлю к вам мою коллегу. Она понаблюдает за вами.

– Не надо. Я хочу побыть одна. Мне нужно это, – тихо прошу я, стараясь звучать твёрдо. Не хочу я быть одна. Я и так постоянно одна. Димке я запретила приходить. Ну как мне показаться сыну вот такой – слабой и сломленной, страшной, как смерть?

– Так положено. Протокол.

Мне стыдно. Стыдно перед всеми, хотя я и сама не могу понять, за что. Мне стыдно, когда меня выворачивает наизнанку при посторонней женщине. Она наверняка видела и более ужасные, и мерзкие вещи. Но я не могу переломить в себе этот срам, который страшнее даже клочьев волос на подушке. А ещё… я не хочу, чтобы приходил ко мне мой лечащий врач, мистер Грей. Потому что мне ужасно неловко, когда он смотрит на меня. Словно ощупывает взглядом – жалостливым и больным. Я страшная до ужаса. Но я всё ещё женщина. И я не желаю, почему-то, чтобы именно он жалел меня.

Отворачиваюсь к стенке в ожидании боли и тошноты, которые стали моими постоянными спутниками. Проваливаюсь в липкое болото. Сном назвать это состояние невозможно. Но зато время хоть ненадолго выравнивается. И тикающие на стене часы кажутся живыми – в отличие от меня.

– Виктория, – голос Серого, словно репку сказочную, выдёргивает меня из объятий моего болота. – Мне сказали, что вы отказываетесь от присутствия медика в палате. Вы врач и должны понимать…

– Я никому ничего не должна, – не повернув головы к моему персональному ангелу, отвечаю я. Чувствую напряжение, повисшее в воздухе. Павел молчит, стоит у меня за спиной, не шевелясь, и я почти физически чувствую этот его грёбаный взгляд. – Что вы от меня хотите? Что вам всем от меня нужно? Просто оставьте меня в покое. Все оставьте! – почти кричу я, чувствуя, что больше не контролирую свою жизнь. Наконец поворачиваюсь к моему мучителю. Встаю слишком резко. Палата, словно огромная карусель, начинает разбег. – Неужели это так много? Я много прошу?

– Вика, я понимаю ваше состояние. Я знаю, что вы испытываете. Но…

– Откуда бы вам знать?

Он знает. Я вижу это в его глазах. Что там Машка рассказывала? Что-то ведь рассказывала про странного мистера Грея. Не помню. Ни черта не помню. Я его сейчас по больному ударила, я это вижу. И мне снова стыдно. Чёртов стыд стал для меня средством спасения от настоящего. Что ж, не так уж и дурно.

– Когда вы ели в последний раз нормально? – он переводит разговор со своей боли. Я что-то стронула в нём – видно по подрагивающим длинным пальцам врача, по потухшему взгляду. Что-то дёрнула такое, что болит у него. Боже, как же я устала. – Вика, сёстры говорят, что вы почти не едите.

– Ем, – дёргаю плечом, пытаясь вспомнить, что я действительно ела и когда. Машка измоталась, носится ко мне после работы с судочками, кастрюльками, тарелками. А я… Чёрт, всё я выбрасываю, кроме мандаринов. Их я ем до сыпи, потому что они единственные кажутся мне в этом аду праздничными и яркими. Даже вкус их меня заботит мало – всё равно не удержатся в моём организме. Я ем их глазами. А что ещё? Машка… Нужно будет ей сказать, чтобы не мыкалась сюда каждый день. Зачем?

– Послушайте. Вам нужны силы. Для того чтобы продолжать лечение, вы должны… – ровно говорит он, так буднично. Он видит это всё каждый день. Плевать ему на то, как я выгляжу. Но всё равно, нужно Машку попросить, чтобы принесла мне косынку. Только чтоб красивую, от Hermès. Ту, что я купила в Милане, когда ещё была… нужной. – Вика, вы…

– Можете уже со мной на «ты», – хмыкаю я. – Странно выкать человеку, которого вы ощупали уже вдоль и поперёк. Никакого интима. Кстати, мне отчего-то кажется, что вы стараетесь ко мне заходить как можно реже. Я ведь права?

Он отводит глаза. Попала в точку. Странный он, этот мистер Грей. Странный и непонятный. Именно это и притягивает. А может, то, что я сейчас полностью от него завишу.

– Вы пытаетесь меня сбить с толку? Способ заставить меня отстать от вас? – ухмыляется врач Павел.

– От тебя… Мы же договорились.

– От тебя…

Близко он. Слишком близко. Настолько, что я чувствую запах лосьона после бритья, хотя давно уже не чувствовала ни одного запаха, кроме аромата проклятых мандарин. И ещё – тепло его тела. Оно накатывает, как мягкая волна, и от этого тепла меня будто обжигает.

Грудная клетка странно сжимается, как будто кто-то берёт её в ладони. Воздух становится густым, липким, тягучим – я втягиваю его, а он будто отказывается входить. Кожа на шее покрывается мурашками – тонкими, нервными, почти болезненными.

И вместе с этим – дурацкая слабость в ногах. Та самая, химическая, но сейчас она будто в сто раз сильнее, словно тело решило напомнить, что оно давно не принадлежит мне. Колени подрагивают, и я чуть смещаюсь назад, чтобы удержать равновесие.

Сердце – мёртвое, вялое последние недели – вдруг делает резкий, неправильный толчок. Ещё один. Будто пытается пробить грудную клетку.

– Да нет, мистер Грей, похоже, это вы стараетесь перевести разговор, – выдыхаю, чувствуя, как дрожит голос. – Я ведь угадала. Вы не хотите меня видеть, потому что я стала вот такой? Похожей на гуманоида? Потому что…

– Вы очень красивая, Вика.

Слова будто ударяют. Не в сердце – в солнечное сплетение. Там, где сейчас горячо и пусто одновременно.

– Ты… Дальше.

Он молчит. И чем дольше он молчит, тем сильнее ощущение, что подо мной зыбкий пол, что я стою не в палате, а на краю какой-то трещащей подо мной ледяной корки.

А ещё… тошнота поднимается. Медленно, настойчиво, как подползающая змея.

– Дальше…

Но Серый не успевает договорить. Дверь в палату распахивается – и слава богу. Потому что я вообще уже не понимаю, что сейчас происходит.

– Ой, простите. Я не знала, что у вас консультация, – испуганно шепчет санитарка, которой я несказанно рада. – Там к пациентке посетитель. Муж пришёл навестить.

– Ничего страшного, – теперь Грей похож на грозовую тучу. Теперь он снова врач, слава богу. – Муж – это хорошо. Это прекрасно.

– Совсем даже нет, – шепчу я. Но он меня не слышит.