Глава 21

Роман

Вика не похожа на себя. Я даже не сразу узнаю женщину, с которой прожил двадцать лет, в этой серой высохшей мумии. Сердце кольнуло – тонко так, будто иглой. Но это не жалость. Я почувствовал брезгливость. Какой-то тёмный, странный стыд и желание сбежать из этой ужасной юдоли. Даже умирающий отец не вызывает во мне таких эмоций. И этот чёртов пакет с «гостинцами» для больной выглядит нелепо и глупо.

– Здравствуй, – она смотрит на меня без ненависти. Как на пустое место. И это бесит неимоверно. – Что смотришь, Рома? Страшная я, да? Ну же, скажи правду.

– Вика, прекращай. Ты больна, я понимаю это. Что врачи говорят?

– Да брось, муж. Тебе же это не интересно, – кривая улыбка на её губах делает её тенью женщины, которая когда-то подарила мне дочь. – Ты чего пришёл-то? Не передачку же мне принести? Кстати, это же она мне её собрала? Твоя новая любовь?

– Не нужно, – ставлю пакет на тумбочку у кровати. Даже не знаю, что в нём. Его собирала Сью, Вика права. Она знает меня как облупленного. И видит насквозь. – Я пришёл, потому что счёл нужным. Сам. Вижу, тебе тут не скучно. Новый доктор? А ты не теряешь времени зря. Мужики в белых халатах – твой фетиш?

– Откуда узнал, где я? Машка? – перебивает она мои глупые издёвки. Ей на них плевать с высокой колокольни.

– Машка твоя молчит, как партизан. Но ругается громко и нецензурно, – ухмыляюсь я, стараясь разрядить атмосферу, тяжело повисшую в воздухе. – Как ты с ней дружишь столько лет? Вы же разные, как небо и земля.

– А как я жила с тобой столько лет? В сущности, тебя это больше не касается. Повторяю свой вопрос: что тебе нужно, Рома? Ты же не мандарины принести мне забежал. Я их терпеть не могу, кстати. Разлюбила. Вот прямо сейчас. Даже этого удовольствия ты умудрился меня лишить. Знаешь, я сейчас поняла – лимоны красивее. И они честные. Не прячут свою сущность за сладостью. Говори.

– Отец хочет с тобой проститься. Будет звонить тебе, просить прийти.

– Хорошо. Я постараюсь. Что-то ещё? – она спокойна, а я бурлю внутри. Эта чёртова сука меня бесит, высасывает из меня всю уверенность в том, что я делаю всё правильно.

– Да. Я хочу, чтобы ты ему отказала. Старый совсем выжил из ума. Ты ему не нужна. Я не хочу, чтобы ты приходила в МОЙ дом. Это лишнее мероприятие. Сью будет нервничать. Ей нельзя. Соня тебя увидит… такой. Оставь дочери нормальное воспоминание о себе. Да и тебе сейчас не до этого, как я погляжу. Не нужно, чтобы папа видел тебя… вот такой. Ему осталось всего ничего. Не делай так, чтобы он ушёл, помня тебя…

– Жалкой и разбитой? Рома, чего ты боишься? Ты же ведь боишься, я вижу. Не об отце ты думаешь. Не о том, что он умрёт, жалея меня. Тебе плевать.

– А тебе не было на меня плевать, когда ты мне изменяла не пойми с кем? Врала, что сын от меня. Нагло смотрела в глаза, когда я радовался рождению наследника, зная, что сын не мой. Ты сама виновата во всём, а теперь строишь из себя обиженку. Ой, пожалейте меня. Я такая несчастная. Муж меня больную бросил с ребёнком. Я дом тебе оставил, вообще-то, должна в пояс мне кланяться.

– Меня вырвет сейчас, – сдавленно сипит эта сука. Даже не оправдывается, дрянь. И смотрит так… без ненависти, как на таракана. – Уходи.

– Ты мне обещаешь, что не будешь встречаться с отцом?

– Пошёл вон, – она хрипит. Я вижу, как по её телу проходят спазмы. Чёрт, во что она превратилась? – Вон, – уже кричит Вика.

И я хочу сбежать, но не могу, потому что не получил желаемого. Потому что…

Дверь в палату распахивается с грохотом. Аж глушит. Я даже понять ничего не успеваю. Просто вижу мужика в белом халате. На его лице написана ярость.

– Вика, спокойно, – он бросается к моей жене так, словно хочет закрыть её от всего. Тоже мне, ангел, блин. Мажет по мне взглядом, полным презрения. Да кто он такой, мать его? – Тише, ну. Вот так. Расслабьтесь. Я сейчас вызову сестру. Не нужно отказываться. Нельзя. Вас нужно наблюдать. Вот так. Вот и умница.

Чужой мужик прижимает к себе МОЮ жену. Бывшую жену. Но отчего-то мне отвратительно это видеть. И она доверчиво обмякает в его руках. Но всё равно не кажется сломленной. Думает, что победила?

– Уходите, – голос проклятого Пилюлькина звучит резко. – Пациентке противопоказан стресс. И сделайте одолжение, больше не появляйтесь тут.

– Слушай меня. Ты доктор – вот и лечи. Не лезь в отношения пациентов. Я сам буду решать, когда и с чем мне приходить к жене. Я ясно изложил?

– Предельно, – он спокоен. Помогает Вике лечь, поправляет ей подушку. Медленно поднимается. Обычный мужик, мельче меня. Идёт ко мне размеренным шагом. Что он задумал, интересно?

Хватает меня за шкирку, как шелудивого кота, и так же молча тащит из палаты. Я же его сгною. Я его…

– Я предупредил, – морщится он. Разжимает пальцы. Брезгливо отряхивает руки.

– Ты ведь понимаешь, что я так этого не оставлю. Ты…

– Не доводи до греха, муж, – в его голосе сейчас насмешка. – Ей сейчас нужен покой и поддержка. Предупреждаю: в следующий раз я не буду церемониться.

– Да что тебе до неё? Зачем тебе больная баба? Ты извращенец, что ли?

Короткий резкий удар выбивает из меня воздух. Искры из глаз сыплются. Чёртов доктор молча заходит в палату и закрывает за собой дверь. Глава 22

Виктория

Меня прижимает к себе чужой мужчина. Его рука тяжёлая, тёплая, лежит у меня между лопаток. Белый халат пахнет хлоркой. Но не противно – наоборот, даже жизнеутверждающе, что ли.

Мне не больно. Тело это отмечает первым – раньше мыслей.

Я начинаю осознавать, что свободна. Да, вот так странно. Я связана по рукам и ногам своей болезнью, но ещё никогда в жизни не чувствовала себя настолько свободной – от каких-либо обязательств и предрассудков.

Грудь поднимается. Опускается. Воздух входит и выходит, царапает горло, щекочет изнутри.

Я дышу. Этого достаточно.

Меня никто никогда не защищал. И потому это так странно теперь.

Безопасно – не значит не больно. Я это знаю.

– Вам не следовало вмешиваться, – спокойно говорю я. Отстраняюсь от Серого. Выгляжу неблагодарной дрянью. Но так, наверное, правильнее всего. – Вы не обязаны следить за личной жизнью пациенток.

Я возвращаю себе границы. И вместе с ними – одиночество.

– Ты же сама требовала, чтобы я говорил тебе «ты», – хрипит он. Не насмешливо, не издевательски. Скорее старается звучать буднично. Но он взбешён, и это видно даже мне.

– Прости… те. Мне просто… У вас будут проблемы из-за меня. Это излишне.

– Это не твоя забота, – кривится Мистер Грей. – Я поступил так, как счёл правильным. Твоя забота – проходить терапию.

Слёзы. Они душат меня, ищут выхода. Они такие болючие, острые. Как бритвы, впивающиеся в мои глаза ледяными кристаллами. Брызжут, как бы я ни старалась их сдержать. Я развалина. Ромка сказал правду. Я тень женщины, которой была. Но я всё ещё женщина – та же Виктория, лишившаяся волос, но не самоуважения.

– Знаешь, а у меня есть предложение, – голос Павла звучит не сочувственно. Нет. Он звучит решительно и твёрдо. Он меня не жалеет. Он врач. Ему нельзя жалеть каждого своего пациента, иначе он рискует сойти с ума.

– Предложение? – слёзы растворяются в каком-то болезненном интересе, за который я цепляюсь, как утопающий за соломинку. – Неужели пригласишь в ресторан? – пытаюсь шутить. Странное чувство. Давно я этого не делала.

– Для начала можно просто погулять, – улыбка у моего доктора обескураживающая. Не могу найти другого определения. – Через час моя смена заканчивается. Предлагаю нарезать круг вокруг корпуса, потом я угощу тебя какой-нибудь вредной дрянью. Что смотришь? Я врач. Разрешаю съесть хот-дог, например.

Мой рот наполняется липкой слюной. До одури хочу хот-дог. Не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько голодной.

Он уходит. У него куча дел. Обещает зайти за мной через час. И я чувствую себя девчонкой, ожидающей первого свидания. Глупость несусветная. Он просто врач. Он просто сделал профессиональную ошибку – пожалел пациентку. Час кажется ужасно тягучим. Просто нестерпимым. Говорят, это хуже всего – ждать и догонять.

Стрелки на часах неторопливые, словно слиплись. И я понимаю, что всю жизнь мне не хватало воздуха. Что прогулка, обещанная мне, жизненно необходима. И когда Серый вновь появляется в моей палате, держа в охапке мои вещи, мне кажется уже, что я никогда не сделаю ледяного вдоха, который мне так необходим.

– Одевайся, я подожду за дверью, – так буднично говорит Павел. Словно мы не в больнице, в которой нет места свету. Я судорожно натягиваю колготки, свитер. Даже появляется желание посмотреться в зеркало. Но я тут же отметаю эту ненужную сейчас потребность. Всё ещё не могу привыкнуть к своему отражению, изуродованному химией и болезнью. Пальто, шапка дурацкая. Машка мне её купила. Я никогда не носила шапок. И сейчас радуюсь ей. Да, радуюсь – интересно и необычно. Необычно.

Тороплюсь. Мне почему-то кажется, что я слишком долго копаюсь, и Серый не дождётся и сбежит. И я останусь без… Без чего? Без короткой передышки между болью и отчаянием.

– Ух ты, – улыбается врач. – Шикарно выглядите, Вика. Шапка просто огонь.

Молча сдираю проклятую шапку с облысевшей головы. Он морщится. Придётся снова её натягивать.

Мы идём вокруг корпуса. Не рядом – чуть по диагонали, как люди, которые ещё не решили, можно ли идти в ногу. Асфальт влажный, воздух холодный, пахнет листвой и чем-то медицинским, въевшимся навсегда. Больница умеет оставлять след.

– Быстро не надо, – говорит Павел, не глядя на меня. – Если закружится голова – скажешь.

– Я не хрустальная, – автоматически отвечаю и тут же понимаю, что вру. Немного хрустальная. Просто пока не звеню. Ноги такие тяжёлые, а в голове, наоборот, пустота и лёгкость. Хорошо. Так хорошо. Я живу. Забыла, что это значит.

Он кивает, будто принял к сведению, но не поверил.

Мы молчим. Молчание не давит – оно рабочее. Такое, в котором можно идти и считать шаги. Я считаю. До двадцати. Потом сбиваюсь. Снова считаю. Раз-два-три.

– Ты давно нормально ела? – спрашивает он так же буднично, как про давление.

– Не помню, – честно отвечаю. – Мандарины ела вчера. Это считается?

– Считается, – вздыхает он. – Но в плохую сторону.

За углом стоит ларёк. Свет внутри жёлтый, тёплый, почти домашний. Хот-доги крутятся на роликах, как будто живут своей лучшей жизнью. Желудок сжимается и тут же напоминает о себе тянущей пустотой.

– Один, – говорю я быстрее, чем успеваю подумать. – Пока ты не передумал как врач.

– Я уже передумал как врач, – спокойно отвечает он. – Сейчас я просто человек после смены. Но без фанатизма.

Он берёт хот-дог, протягивает мне. Я держу его двумя руками. Пальцы дрожат. Не от холода.

– Ешь медленно, – говорит он. – Это не соревнование. Жуй. И не торопись, пожалуйста. Я несу ответственность за твоё здоровье.

Я откусываю. Соус капает на салфетку. Ничего страшного не происходит. Мир не рушится. Мне… хорошо. Не счастливо – просто нормально. И этого хватает.

– Спасибо, – вырывается у меня неожиданно.

Он смотрит внимательно, но не приближается.

– Не за что, – говорит после паузы. – Это не подвиг.

Я жую и вдруг понимаю: мне не страшно идти рядом с ним. И не обязательно идти дальше.

Пока – достаточно этого круга, непонятно какого по счёту в «Божественной комедии».

– Спасибо тебе, – шепчу я.

– Да не за что. Это просто булка с сосиской.

Он понимает, что я благодарю его совсем не за угощение. Я говорю спасибо за то, что он не лезет в мою боль. За то, что не спросил про мужа-предателя. За то, что сегодня он меня спас не от разъярённого Ромки. Он вернул мне силы для борьбы с болезнью.

– Ты замечательный врач, – робко улыбаюсь я. Пробую на вкус свою новую реальность.