Глава 23

Серый

Это было глупо. Непрофессионально. Абсолютно ненормально. И он это понимал. Чётко понимал. Но не мог ничего с собой поделать.

И всё же эта женщина стала для него чем-то большим, чем просто пациентка. А это плохо. Плохо и ненужно. Это катастрофа.

Он не должен был позволять ей после химии гулять по морозу. Не должен был смотреть, как она ест дрянь, которая не принесёт ей ничего, кроме дурноты и изжоги. Но ярость поднималась внутри – горячая, неуправляемая. Почти заставляла переступить черту – не только профессиональную, но и человеческую.

Павел с трудом сдерживал себя. Сдерживал, чтобы не разорвать мужа Виктории прямо в стенах клиники. Зубы сжимались, пальцы дрожали. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца отдавался в висках. Он видел его, этого мужика, и внутри всё кричало: «Хочу уничтожить!»

Но одновременно он знал: если поддастся, разрушит себя изнутри. Он не боялся за работу. Не боялся людского осуждения. Он просто хотел сбежать. Бежать от себя. От неё. От этого дурацкого, непонятного притяжения к чужой женщине, к чужой жене.

– Ну, долдон ты, Пашка, – хмыкнул Барсук, делая огромный глоток из своего стакана.

На громадном экране спортивного бара шла напряжённая игра, ради которой они, собственно, и собрались. Но он, даже глядя в монитор, не понимал сейчас вообще, что там происходит, погружённый в свои мысли.

– Что, прям втащил этому упырю? Мужик у Викуськи – то ещё резиновое изделие. Но как-то она умудрилась с ним прожить двадцатку. Бабы – странные существа. Вот Машка, например…

– Машка у тебя крутая. Но ты же нашёл более тихую гавань, – Павел попытался соскочить с неприятной темы, но выбрал слишком болезненную.

Барсук замолчал, уставился в экран, тоже не глядя на игру. Задумался о своём.

– Да. Мы слишком часто принимаем неправильные решения. Потом за них расплачиваемся, – наконец пробубнил Барсук. Сделал знак бармену, подняв вверх два пальца. – Только вот если ты просто Вику пожалел, то лучше сразу дистанцию ограничь. Ей не нужно ещё больших потрясений. Она нормальная баба. Вот просто в жизни ей одни козлы попадаются. Точнее, один козёл, но такой, что все остальные с ним рядом кажутся зайками-пуськами. И дочь её отвернулась от матери. Если ещё ты косякнёшь, я тебя лично растопчу. Забуду, что мы с тобой дружим сто лет. И про Машку… Я идиот, тут ты прав. Только вот ничего уже не могу изменить. Понимаешь?

Павел промолчал. Ему захотелось сбежать из этого гвалта в свою ледяную квартиру. Привычно свалиться в пустую кровать и заснуть без снов – как он это делал обычно, к чему себя приучил годами одиночества и уговоров.

Обидеть её? Скорее он просто откажется от этой пациентки. Передаст её другому грамотному специалисту. Так будет проще и правильнее. Вот только почему всё внутри сопротивляется этому решению?

– Думаешь, как бы слиться? – хохотнул Барсук, больше похожий на медведя гризли.

– Думаю, – честно ответил Серый.

– Мне тоже что-то сегодня футбол не в жилу. Но домой идти… Знаешь, всему своё время. Я думал, отцом быть круто в любом возрасте. А сейчас… Нет, знаешь, я люблю сына. Жизнь изменил свою, жене своей Машке сломал. Но всё чаще думаю: может, не та женщина мне его родила? Если бы Машка… Хотя если бы да кабы – сам знаешь. Я люблю сына, но старый я для памперсов, коликов, зубок. А Танька… Старый я любить. Старый, но глупый. Не смог отличить любовь от влюблённости.

– Я не про футбол, – поморщился Павел. – Я думаю, что поступил как непрофессионал. И что Вике будет лучше продолжить лечение у другого врача.

– А, ну тогда нормально. У труса только трус и может другом быть, – хмыкнул Барсук. – Мы с тобой одной крови. Правильно, Серый. Как врач врачу тебе говорю: передай пациентку. Угробь её.

Что смотришь? Башку себе сколько лет уже пеплом посыпаешь, что Алинку не спас? Лет пять? Только вот её ты не мог вытащить. И знаешь это прекрасно. АП у Вики есть все шансы. Паша, ты же знаешь, что когда врач отказывается от пациента, больной думает, что он безнадёжен, даже если это не так. А в лечении рака психологический фактор важен неимоверно. Ты знаешь это лучше меня. Ты угробишь женщину, мать, у которой ребёнок несовершеннолетний, только потому, что у тебя поджался сфинктер. Ты боишься чего? Просто себе признайся. Мне не надо.

– Да пошёл ты, – Павел встал со своего места слишком резко. Поймал стул, который начал заваливаться на пол. – Тоже мне, моралист хренов. Что бы ты понимал? Я чуть выкарабкался. Чуть отвык видеть в клинике не работу, а реанимацию, пропахшую безысходностью и потерей. Я еле смог вернуться к работе. И ты мне предлагаешь…

– Да остынь, Паша. Наоборот, поддержал тебя. Кто я такой, чтобы обвинять? Сам козёл, – хохотнул Барсук. – Ладно, брат, пора домой. Надо малого мыть.

Павел вышел из бара больной. Удовольствия от посиделок с другом он не получил. Услышал подтверждение болезненной истины. В очередной раз пожалел о выборе своей профессии. Барсук прав – он струсил. И сейчас просто болтался между небом и землёй. И до сих пор ощущал вкус мерзкого хот-дога, запах женщины и странную тянущую пустоту в душе.

Трусом быть не стыдно. Гораздо страшнее снова болеть от чувства потери. И сейчас Павла ломало, разрывало между задвинутой внутрь души болью и странным чувством того, что, если он спасёт Викторию, то отпустит себе свой грех.

Решение он принял. Глава 24

Виктория

– Это мы с тетей Машей готовили. Я сам резал овощи, представляешь? – радостно ерзает Димка. Он смотрит на меня выжидающе.

Я сижу с ложкой в руке, смотрю на сына и думаю. Машка занимается с моим сыном больше, чем я – родная мать. Сейчас я осознаю, как много упустила, растворившись в человеке, который этого не ценил и не заслуживал.

Моя дочь меня ни в грош не ставит. Она предпочла чужую женщину, которая уделила ей чуть больше внимания, дала чуть больше свободы. Мой сын… Я не позволю ему быть несчастным.

– Ма, ну пробуй уже. Мы с тетей Машей пришли к выводу, что это самые вкусные щи на планете.

– Жри уже давай. Растаешь скоро, – рычит на меня Машка, подсовывая тарелку с огненными щами, которые налила из термоса, замотанного в детское одеяльце для сохранения горячести. – Давай быстро. Твой ребенок вчера после школы старался. Попробуй только не попробовать.

– Ты вообще, когда ела в последний раз? Вика, надо есть. Надо, ты понимаешь? Это важный аспект выздоровления. Организму нужны силы на лечение. Ты же врач.

– Маш…

– И слушать не хочу, – супится моя подруга. – Взяла ложку и вперед. Пока не поешь, считай, я оглохла.

– Маш, Ромка приходил, и я…

– Прости, ма. Это я ему сказал, где ты, – Димка смотрит виновато. – Зря.

Не за что просить прощения. Я очень рада, что мой муж своим приходом меня встрепенул и помог освободиться. Я рада, что снова смогла увидеть его настоящую личину.

– Всё хорошо, милый, – треплю сына по макушке. Он оброс. Волосы длинные стали. Ромка ему запрещал такие прически.

А теперь… Что теперь? Теперь он тоже может быть собой, самовыражаться. Я больше ни за что не пропущу ни минуты его взросления. Мне сейчас совсем не ясно, почему мы жили по правилам человека, который так легко от нас отказался. Я свободна. И даже дышится легче, невзирая на тошноту от химии и болезнь.

– Я очень хочу щей. А ещё вчера ела хот-дог. И гуляла. И…

– Так, Димка. А мы забыли маме купить сканворды. Чеши в ларек, – хмыкает Машка, сделав охотничью стойку. – Ну всё, теперь она себе нафантазирует черт-те что. Но мне становится смешно, когда я вижу азартный блеск в её глазах.

– Тетя Маш, на фига ей бумага-то? У мамы планшет, – сопротивляется мой ребенок.

Но Машку уже невозможно свернуть с пути любопытства.

– Бумага всегда пригодится. Вот раньше газетами… Не важно. Дуй, сказала, пока я не начала нервничать. Сказала сканворды – значит, сканворды. Нет, что за неслух, – улыбается Машуля, когда Димка выскакивает всё-таки за дверь. Переводит на меня взгляд, в котором я вижу не любопытство даже, а гневные искры. Хватаюсь за ложку, будто она поможет мне отбиться от разъяренной подруги.

– Только не говори, что ты простила этого упыря. Вот только попробуй это сказать. И то, что ты ешь гребаные щи, тебя не спасет.

Я и вправду активно работаю ложкой. Щи ошеломительные, но уже остыли, хотя над тарелкой всё ещё поднимается легкий парок. И я ем не потому, что пытаюсь избежать дурацкого разговора, а потому что если сейчас не проглочу хоть ложку варева, то умру от голода.

Странно это. До вчерашнего дня я думала, рак всё-таки побеждает. Неужели хот-доги в больничной забегаловке тоже лечебные? Или это мой врач волшебник?

– Чего молчишь? – не выдерживает паузы Машка. – Говори быстро. Только сделай так, чтобы мне не пришлось убивать твоего Ромашку. Избавь меня от греха.

– Я больна физически, психически пока здорова, слава богу – хмыкаю я, борясь с желанием вылизать чертову тарелку. – Просто… Может, лечение действует. И… Знаешь, после вчерашнего визита Ромки я как будто проснулась, что ли.

Машка молча подсовывает мне мандарин. Я морщусь. С позавчерашнего дня я их не могу терпеть. Откатываю фрукт от себя, словно мячик. Он смешно катится по столу, переваливаясь с боку на бок. И я слежу за ним глазами и не сразу замечаю, что дверь в палату открывается. Без стука. Димка вернулся? Что-то быстро очень. Нет, на пороге стоит Серый. На нём сегодня не халат, а медицинский костюм. Дурацкий какой-то, с узорами. Светло-синий. Он ему идет. Глаза, спрятанные за линзами очков, оттеняет неимоверно. Врачи не стучат прежде, чем ворваться в мир пациента.

– Простите, Вика, я не знал, что у вас посетитель, – он твердо говорит. Он тут хозяин, царь и бог. Чертов мандарин падает на пол. Но Машка даже не шелохнулась, чтобы его поднять. – Я зайду позже. Нужно будет обсудить с вами наши дальнейшие действия.

– Действия? – Машка превращается из подруги во врача. Ну вот зачем? Пусть бы он ушел. Теперь она нафантазирует чего и нет. – А со мной не желаете обсудить протокол лечения моей подруги? Я тоже врач, и…

– Вы Мария? – голос Серого ровный, но строгий. Такой, каким должен быть у врача его специализации. Может, я и не смогла стать врачом, потому что… – Барсук мне о вас много рассказывал. Думаю, что про меня вы тоже слышали. И знаете, что я не обсуждаю ни с кем лечение пациентов. И как профессионал вы должны понимать, что это не неуважение, а врачебная этика.

Машка рот открывает, набирает воздух в грудь.

– Вы вытрясете из меня душу? – говорит Павел совсем без насмешки. И Машка сдувается сразу. Еще никому не удавалось вот так выбить из нее уверенность в своей правоте. – В другой раз. Вика, я зайду позже.

Он уходит так же стремительно, как и пришёл. Будто в воздухе растворяется. И я не чувствую облегчения, зато знаю, что сейчас меня ждет ужасная пытка машкиного допроса.

– Больше не приноси мне мандаринов. Я их ненавижу, – не дав сказать подруге и слова, перебиваю я её. – Лучше лимоны. Точно. Они красивые.

– Лимоны, значит? Вика, Серый? Только не говори, что…

– Не фантазируй. Он просто вчера меня пожалел.

Пожалел, защитил. Только вот от чего мне до сих пор так страшно от возникшей вчера, между нами, странной душевной близости. Молчаливой и тягучей, как прогулка по ледяной улице.

– Тогда у меня для тебя плохие новости, подруга, – хмыкает Машка. Могла бы и не говорить. Я и так знаю. Жалость врача – самая ужасная вещь на свете.