Глава 25

Роман

– Отстань от меня. Я думала, с тобой круто будет, а ты… Лучше бы я с мамой осталась, как Димка. Она хоть интересовалась моей жизнью. А ты… Эта твоя Сью превратилась не пойми во что. Мне даже девчонки в школе говорят, что ты сменил крутую маму на дешевую шлюшку.

Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживаясь, чтобы не дать обнаглевшей дочери затрещину. В последнее время девчонка совсем отбилась от рук. Раньше всеми её закидонами занималась Вика. Я и не думал, что справиться с Соней – такая проблема. Мне всегда она казалась ясным солнышком. А теперь… В каком-то отношении она, конечно, права. Но это не даёт соплячке право высказывать это своему отцу в таком тоне.

– Так вали к маме своей, – почти рычу я. Сью, конечно, ей совсем не занимается, в этом Соня права. И вообще. Чёртова баба превратилась в вечно ноющий инкубатор, в котором растёт мой наследник. И я уже начинаю думать, а нужен ли он мне. Всё-таки возраст уже даёт о себе знать. В сорок с лишним лет начинать по новой всё оказывается совсем не омолаживающей процедурой. Меня снова ждут бессонные ночи, сопли, памперсы. Я это уже проходил, и что получаю взамен? Неуважение и капризы.

– Что смотришь? Не можешь? Ты её предала? Продала за тряпки и возможность жить сладко? Чем ты лучше меня, дочь? Твоя мать в больнице, с диагнозом, который совсем не радужный. Ты её навестила хоть раз?

– Но…

– Что? Я скот и дрянь, ты права. Но ты гораздо хуже, Сонечка. Так что либо живи по моим правилам, либо…

Смотрит она на меня… Так её мать смотрела в нашу последнюю с ней встречу, с ненавистью, презрением и потаённым страхом. Только Вика уже прошла точку невозврата, а дочь ещё боится потерять то, что я могу ей дать.

– Ещё раз придёшь домой за полночь – получишь ремня. Выражаюсь не фигурально, – я улыбаюсь, стараясь снять напряжение, повисшее в и без того густом воздухе этого дохлого дома. Он словно в каком-то вакууме парит с тех пор, как отец слёг. – Соня, я просто переживал за тебя. Я понимаю, тебе сейчас сложно. Но Сью… Отнесись к ней с пониманием. У неё уже поздние сроки беременности. Ей сложно скакать козой, чтобы тебя развлечь. Дед ещё дурит. Она едва справляется с его закидонами. Сонь, ну потерпи немного.

– Сколько немного, пап? Пока младенец твоей жены вырастет?

– Ты моя самая любимая на свете девочка, – говорю я чистую правду. – Дед скоро нас освободит и сделает богатыми.

– А мама?

– А что мама?

– Ей и вправду так плохо?

Я не успеваю ответить. Сью входит в комнату. Она очень изменилась и совсем не в лучшую сторону. Соня права: моя новая жена превратилась в квашню. Лицо покрылось пигментными пятнами. Вика никогда не позволяла себе распуститься во время её двух беременностей.

– Милый, тебя старик зовёт, – почти стонет Сью. Опускается в кресло. Обессиленно. Ноги у неё отёкшие настолько, что кажется, вот-вот лопнут. Это от чего-то вызывает во мне волну отвращения. – Я его накормила, умыла, с горничной сменили ему бельё. Теперь тебя хочет видеть.

Чёрт, как же мне всё это надоело. Я каждый день просыпаюсь с надеждой, что вот именно сегодня он меня оставит в покое навсегда. Но старый пес не спешит. Молча иду к лестнице. Заставлять отца ждать нельзя.

– Ты сказал Виктории, что я хочу её видеть? – голос отца гремит. Совсем не монтируется с видом немощного тела, возлежащего на медицинской кровати. Он не здоровается. Ему плевать, что происходит у меня в душе. Он ждёт моего отчёта.

– Я был у неё. Она не придёт.

– Потому что она в больнице? Потому что твоя жена терпит адские муки, пока ты, сучонок, сопли жуёшь?

– Она мне не жена больше. И это она мне изменила, если ты забыл. И выбирай слова, отец. Это, между прочим, я тут ухаживаю за тобой, это Сью таскает утки из-под тебя.

– Почему не сказал мне, что Вика проходит химиотерапию?

– Не хотел волновать, – морщусь. Отец словно сдувается. Мне иногда кажется, что мою бывшую жену он любит и уважает больше, чем меня, родного сына. И это наталкивает на дурные крамольные мысли. А что, если Вика нагуляла сына совсем не от постороннего врача? А что если… Она же постоянно терлась в этом доме, ухаживала за моей матерью, когда та впала в деменцию. Чёрт, глупости какие лезут в башку.

– Ты был у врача? Оплатил лечение жены? Сделал хоть что-то?

Я молчу. Отцу нельзя соврать. Он чувствует ложь, словно волк. О, да, я сделал всё, что мог. Оглушительно обгадился.

– Телефон мне подай, – приказ отца звучит хлестко. Беспрекословно.

– Зачем? – кривлю губы. Терпеть не могу этот его тон.

– Не твоего ума дело. Позвонить надо.

– Вике?

– Стряпчему, – хмыкает старик.

– Не дам я тебе телефон. Ты из ума постепенно выживаешь. И с Димкой больше говорить не будешь. Он не твой внук, уясни. Вредно тебе с ним общаться. Отдыхай. Лишние нервы ни к чему тебе.

– Где мы так с матерью ошиблись? – сейчас отец обычный немощный дед. Смотрит на меня с презрением и жалостью, и я вижу слезинки в его бесцветных глазах. – Вроде воспитывали, всё дать старались, даже больше, чем у многих. Когда ты стал вот таким. И главное… В кого. Мать тебя в зубах таскала. Я мало времени уделял, вот результат. Избаловала. Так я работал, как оголтелый. Думал, передам в умелые руки всё, что создал. Сын…

– Отдыхай, отец, – мне противно сейчас смотреть на родителя. Немощным он выглядит жалко.

– Давай, сын. Сдохну скоро. Вот тебе подарочек-то будет, – я вижу странно веселые искры в глазах папы. Но ещё не догадываюсь, что это наш с ним последний разговор. Глава 26

Виктория

– Вика, операцию делать придется. Химиотерапия остановила рост опухоли, но грудь спасти не удастся. Слишком велик риск. Ты меня слышишь?

Слышу, но не слышу. Не знаю, как объяснить состояние прострации. Не знаю, что я вообще чувствую. Точнее… Я понимаю, что Павел прав. Но… Я не хочу быть неполноценной. Не желаю. Я не хочу лишаться части себя. Части своего тела.

– Вика… – Павел сделал паузу, словно подбирал слова, которые не ранят. – Это не приговор. Это шанс.

Шанс. Странное слово. Будто речь идёт о лотерее, а не о моей жизни. Я смотрю на его губы, на белый халат, на аккуратно сложенные руки. Всё выглядит правильно. Слишком правильно. Красивый мужик. О чем я думаю, господи? Даже если бы он мне понравился, бессмысленно думать, что ему была бы нужна женщина с физическими дефектами. А меня ждет именно… Не могу подобрать слово. Не уродство, нет. Хотя, зачем я лгу себе?

– Ты будешь жить, – говорит он мягче. – Это главное. Шансы очень велики. Вика, это же просто грудь. В последствии можно будет поставить импланты, сделать протезирование. Ты меня слышишь? ТЫ не изменишься. Останешься собой. Все такой же прекрасной и сильной.

Жить… А кем? Все я слышу. Только вот не могу пока принять действительность. Зато уверена почти на сто процентов – он врет, чтобы меня успокоить. А Ромка… Все-таки выиграл, выбрал себе полноценную новую жену.

Я киваю. Машинально. Так кивают дети, когда не понимают, но знают, что от них этого ждут. Внутри – пустота. Не боль, не страх. Пустота.

– Мне нужно время, – выдыхаю я наконец. Голос звучит чужим.

Павел кивает. Он привык к таким словам. Смотрит на меня спокойно. О чем он думает? А вот интересно, он бы захотел быть с женщиной, у которой отсутствует эта чертова грудь? Вряд ли. Он обычный мужик. А мужикам нужны здоровые спутницы.

– Вика…

– Это срочно? – наконец выдавливаю я из себя слова. – Когда я должна дать ответ?

– Я думал это не обсуждается, – сейчас глаза Серого кажутся мне черными дырами. Спорить с ним у меня нет никакого желания. Да и сил тоже. – Вика, ты же врач, твою мать.

– Я хочу побыть одна, – говорю ровно, хотя хочу орать и биться в стены. И он уходит. Молча уходит. Признает за мной право сойти с ума.

Когда дверь закрывается, тишина становится оглушающей. Я кладу ладонь на грудь, будто проверяю: она всё ещё здесь.

Она всё ещё здесь. Тёплая. Живая.

Я закрываю глаза и впервые за всё это время чувствую, как подступают слёзы. Не истерика – нет. Просто медленно, глухо, будто вода просачивается сквозь трещины.

Ты же врач, твою мать.

Фраза Павла крутится в голове, как заноза. Я врач. Я знаю статистику. Я видела таких пациенток. Я сама им говорила: «Главное – жизнь». Говорила спокойно, уверенно, будто это простая формула.

А теперь эта формула – про меня.

Я опускаюсь на стул, спиной к стене. Холодно. В кабинете всегда холодно – стерильно, правильно, безопасно. Для всех, кроме тех, кто сидит здесь не в халате.

Это же просто грудь.

Просто. Как будто можно вычеркнуть. Заменить. Прикрутить новую и жить дальше, не вспоминая.

Я смеюсь. Тихо. Невпопад. Если сейчас кто-то войдёт, решит, что у меня истерика. Пусть. Так даже проще.

Телефон в кармане вибрирует. Я не смотрю. Не сейчас. Сейчас я не готова быть чьей-то женщиной, чьей-то дочерью, чьей-то подругой.

Сейчас я просто Вика. Та, у которой пока ещё есть выбор.

А телефон не унимается. И мне хочется просто встать и выкинуть его в окно к чертовой матери. Спрятаться куда-нибудь ото всего, забиться в угол и исчезнуть. Только вот невозможно скрыться от страха, рвущего изнутри. Он самое страшное чудовище.

– Да, – выдыхаю я в телефонную трубку. Звонит Димка. И я не хочу, чтобы мой сын услышал панику в моем голосе. – Милый, все в порядке? Димочка?

Мой мальчик молчит. Я слышу, как он всхлипывает. Молча и страшно. И сердце сжимается в груди, которая у меня пока на месте.

– Димка, мне страшно, – шепчу я, – милый.

– Ма, дед… – только и говорит сын. И я сразу все понимаю. У димки с дедом была какая-то сверхъестественная привязанность. Петр Витальевич боготворил внука. Плевал он с высокой колокольни на грязную оложь Ромки, отказавшегося от сына легко, словно от чего-то ненужного. Мой свекр сильный и справедливей. Мой свекр… – Его нет больше, мама. Я позвонил сегодня, а… Этот… Роман сказал, что он умер, понимаешь? И я спросил про похорона. Но… Отец, точнее Роман сказал, что нам там нечего делать. Мам, но разве так можно? Я проститься с дедом хочу.

– Мы пойдем, – твердо говорю я. Надо быть сильной сейчас. Мне надо. Не для себя. Для него. А еще для того, чтобы совсем не потеряться в чертовой боли. – Никто не имеет права нам это запретить. Ты меня слышишь? Ты внук своего деда. Официально. Ты меня слышишь?

– Мам, почему мне так страшно? Я же уже взрослый? – тихо говорит мой мальчик. Вот сейчас я готова разорвать Ромку за каждую слезинку нашего сына. В груди растет огненный шар. Грудь… Господи, о чем я вообще думаю. Мне жить надо. Ради сына, раби себя, черт бы меня подрал. И Павел прав. Я врач, а не тетка страдающая об утрате сомнительной красоты. Мне есть ради кого продолжать.

– Потому что ты добрый и человечный. Потому, что у тебя есть душа, – говорю я спокойно. Выдыхаю. Димка больше не всхлипывает. Сопит упрямо. Значит собрался. Он сильный.

– Мам…

– Что?

– Ты же меня не бросишь? Как…

Ему страшно. Моему четырнадцатилетнему сыну страшно. Я соглашусь на любую операцию, лишь бы мой Димка был счастлив. Я пройду все круги ада.

– Я всегда буду рядом, – обещаю уверенно.