Глава 27

Виктория

– Я хочу уйти из больницы.

Серый смотрит на меня как на пустое место. О чём он думает, интересно? Обычно вот так, как он сейчас глядит на меня, смотрят на камикадзе-смертников. С лёгким презрением и потаённой грустью. Как на предательницу он смотрит на меня. Хотя я ведь ему никто и совсем ничего не обещала.

– Ты хорошо подумала? – он морщится. И я вижу, что хочет отвернуться от меня.

Странный он. Врач, который так радеет за своих пациентов, сам рискует очень быстро выгореть.

– Да. Мне нужно попасть на похороны свёкра. Я обещала сыну. А потом мы с вами обсудим сроки и детали операции, – твёрдо говорю я, но голос всё равно предательски дрожит.

Я сильная. Должна быть сильной. Ради себя, ради сына, ради Машки. Ради этого странного мистера Грея, с лица которого прямо сейчас уходит напряжение.

Я не знаю почему, но он стал мне важным. Может, это какой-то психосимптом, который устанавливается между врачом и тяжелобольным пациентом. Что-то типа Стокгольмского синдрома. Но факт остаётся фактом: мне страшно его разочаровать или расстроить.

– Вика, я соболезную твоей утрате, но…

– Вы не можете меня не отпустить, – выдыхаю я.

Он может. Он всё может. Он сейчас вершитель моей судьбы. И в горле – чёртов колючий ком. Я сейчас разрыдаюсь, и это будет… Это будет отвратительно-ужасно.

Выглядеть жалко в последнее время стало моей суперспособностью.

– …но ты должна понимать риски, – тихо заканчивает он.

Я киваю. Слишком быстро. Слишком усердно. Как школьница, которую отчитывают, а она делает вид, что всё осознала.

– Я понимаю, – вру, не моргнув.

Понимание – вообще штука растяжимая. Особенно когда внутри пусто и шумно одновременно.

Серый вздыхает. Медленно. Так вздыхают люди, которые уже приняли решение, но всё ещё надеются, что его не придётся озвучивать.

– Вик, – он впервые зовёт меня так просто, без дистанции, – ты сейчас не в том состоянии, чтобы нервничать, прощаться, держаться. Тебе нужна стабильность. Твоему свёкру уже не важно, придёшь ты его проводить или нет.

– А ему нужна я, – срываюсь я. Голос всё-таки ломается, и мне плевать. – Моему сыну. Ему важно. Я пообещала.

Он смотрит в сторону. Не на меня. Это хуже любого отказа.

– Обещания – опасная вещь, – говорит он наконец. – Иногда они стоят слишком дорого.

– А иногда они – единственное, что у нас осталось, – почти шепчу я.

Молчание тянется. Давит. В нём слышно, как стучит моё сердце – слишком громко для больничной палаты.

– Я не хочу, чтобы ты ехала, – говорит он неожиданно прямо. Без «как врач», без «по протоколу». Просто – честно.

У меня внутри что-то болезненно сжимается.

– А я не хочу уходить, – отвечаю так же честно. – Но, если останусь… потом не прощу себе.

Он снова смотрит на меня. Уже не как на камикадзе. И не как на пациентку. Как на человека, который идёт по тонкому льду и прекрасно это понимает.

– Я поеду с тобой. Одну не отпущу. Твоё психологическое состояние может спровоцировать рецидив. Там ведь будет твой муж?

Будет. Конечно, будет. И его новая жена. И дочь, по которой я скучаю ужасно. И он прав – чертовски. Я храбрюсь, но мне страшно и отвратительно, словно я буду подглядывать в щёлку за уже чужой жизнью. Постыдно и липко.

Ромка потерял отца, я потеряла всё.

– А что, теперь у нас врачи ответственны за больных и вне стен клиники? Павел, я благодарна, конечно, но…

Снова чёртово «но».

Но Серый спокоен, как скала. Смотрит решительно, выбивает из-под ног почву.

– Я не собираюсь обсуждать это, – говорит он спокойно, не повышая голоса. Именно так, как говорят люди, которые уже всё решили. – Или как я сказал, или ты никуда не поедешь. Будет нужно – привяжу к кровати. Ты – моя ответственность.

– Что ты пристал ко мне? Что вам всем от меня надо? – почти кричу я. Кричу шёпотом, потому что привыкла так, привыкла подавлять себя, быть всем удобной и правильной. Не хочу так больше. Не могу.

– Вика, это моё последнее тебе предложение. Прости, у меня ещё обход.

Я открываю рот, чтобы возразить. Сказать что-то язвительное, колкое, чтобы вернуть себе контроль. Но слова застревают.

– Павел, – начинаю я и тут же замолкаю. Его имя на моих губах звучит слишком интимно. Неправильно. – Хорошо. Согласна. Ты же мне не оставил выбора.

Он замечает это. Конечно, замечает. Но не делает вид, что не услышал. И это почему-то пугает больше всего.

– Я оформлю тебе временный выезд, – продолжает он. – Под мою ответственность. На сутки. Максимум – двое.

– А если я не захочу возвращаться? – спрашиваю тихо. – Ты оставишь меня? Позволишь мне?

Он смотрит прямо на меня. Без давления. Без угроз.

– Ты вернёшься, – говорит он. – Не потому, что я врач. А потому что ты человек, который держит слово. И ты не обманешь сына.

Мне становится стыдно. И тепло. Одновременно.

– Вы слишком много обо мне думаете, – бормочу я.

– Я думаю ровно столько, сколько должен, – отвечает он. И после короткой паузы добавляет: – И немного больше.

Вот теперь становится опасно.

Я отворачиваюсь. Смотрю в окно. Там серый двор, мокрый асфальт, чужая жизнь, в которой никто не знает, что у меня внутри всё трещит по швам.

– Мы поедем утром, – говорит он уже деловым тоном. – Я заеду за тобой.

– Куда поедем?

– В гостиницу. Ты не должна ночевать одна. Я должен контролировать твоё состояние.

Я усмехаюсь. Слабо.

– Только состояние? Серый, зачем тебе старая больная тётка? Это всё ещё звучит как превышение полномочий.

– Пусть, – пожимает он плечами. – Зато ты будешь жива. И я буду уверен. Думай что хочешь. Считай, я закрываю гештальт. Мне это очень важно.

– Грехи себе отпускаешь за мой счёт? – ну зачем я? Зачем обижаю его, расковыриваю рану?

Я закрываю глаза. Всего на секунду.

– Спасибо, – говорю я.

Он кивает и уже тянется к двери, когда останавливается.

– И, Вик…

Я поднимаю голову.

– Там тебе будет больно. Очень. Не держись. Хорошо?

Я не отвечаю. Просто киваю. Потому что, если открою рот, снова расплачусь.

Дверь закрывается.

А я остаюсь сидеть на кровати и думаю о том, что иногда самое страшное – это когда тебя не оставляют одну.

Я сижу, уставившись в смятую простыню, и считаю трещины на линолеуме. Раз. Два. Три. Глупо, но помогает не думать о завтрашнем дне. О кладбище. О Ромке. О том, что Павел сказал «я поеду с тобой» так, будто это не просьба и не предложение, а факт.

В дверь снова стучат. Коротко. Профессионально.

– Можно? – его голос уже другой. Собранный. Врачебный.

– Ты же всё равно войдёшь, – отвечаю я, не поднимая головы.

Он заходит. В руках – папка и какие-то бумаги. Документы. Моя свобода на сутки. Смешно.

– Подпиши, – говорит он, кладя их на тумбочку. – И послушай меня внимательно. Без эмоций.

Я фыркаю.

– Это не моя сильная сторона.

– Я заметил, – сухо отвечает он. – Мы уезжаем утром. Я за рулём. Если станет плохо – сразу говоришь. Не геройствуешь. Не молчишь. Поняла?

Я киваю. Опять слишком быстро.

– Там будет много триггеров, – продолжает он. – Давление, тахикардия, панические реакции. Это нормально. Ненормально – терпеть.

– Ты всё время говоришь так, будто знаешь, что со мной будет, – говорю я устало. Мне совсем не нравится чёртова идея.

Он смотрит прямо.

– Потому что знаю.

Пауза. Между нами, снова натягивается эта тонкая, опасная нить.

– И ещё, – добавляет он тише. – Если твой муж попытается с тобой поговорить… ты не обязана.

– Он всё равно попытается, – усмехаюсь я.

Павел сжимает челюсть. Едва заметно. Но я вижу.

– Я буду рядом, – говорит он просто.

И вот это «рядом» звучит тяжелее любых признаний.

– Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься? – спрашиваю я. – Это не про похороны. Это про грязь. Про прошлое. Про то, что я там лишняя.

– Ты не лишняя, – резко отвечает он. И тут же, словно спохватившись, добавляет спокойнее: – Ты живая. Этого достаточно.

Я отворачиваюсь. Потому что, если посмотрю на него сейчас, снова развалюсь.

– Уходи, – говорю я. – Пожалуйста. Оставь меня в покое до утра.

Он молчит несколько секунд. Потом кивает.

– Я буду в семь, – говорит уже у двери. – Постарайся поспать.

Дверь закрывается.

Я ложусь, утыкаюсь лицом в подушку и впервые за весь день позволяю себе не быть сильной. Без свидетелей. Без обещаний. Без контроля.